Алиса Горислав – Осиновый человек (страница 3)
Зимой – хлебом и печью, потому что мама пекла пироги с яблоками из их скромного сада; Надя помнила, как заходила в дом с мороза, и тепло обволакивало одеялом – она стаскивала валенки и бежала, шлёпая влажными носками, греться, а после – и пить, сдувая вьющийся пар, горячий чай с вареньем на маленькой кухоньке, где едва умещался тяжёлый стол, вечно накрытый одной и той же клеёнкой в мелкий цветочек, выгоревшей на солнце. Надя любила сидеть за этим столом, особенно по утрам, когда солнце пробивалось через занавески и играло бликами на стенке старого буфета. Она помнила, как мама наливала чай из самовара, папа резал хлеб, а бабушка мазала на него варенье. Они пили и ели молча, но это было хорошее молчание.
А потом, когда совсем темнело, Надя возвращалась в свою комнату – крохотную, но зато с окном, выходящим в сад; и летом его, закрытое сеткой, оставляла открытым, слушая стрёкот кузнечиков, пение лягушек и лай собак. На стенах висели детские рисунки, на подоконнике стояли горшки с зелёной рассадой, которую Надя старательно поливала, а на столе – тетради с желтоватыми страницами и учебники, скрипуче белые, новые.
И, конечно, яблони. Те самые яблони, пусть невысокие, пусть с крючковатыми, как старушечьи пальцы от прядения длиной в жизнь, и весной их ветви покрывались бело-розовым цветом, и Надя стояла под ними, запрокинув голову, чувствуя, как лепестки порой падали ей на лицо, ласковые, точно шёлк. В детстве она любила забираться на деревья, чтобы сорвать самое спелое яблоко, едва удерживающееся из последних сил на шаткой ножке, и сидела там, и кора царапала ладони, и ветер качал ветви, будто убаюкивая её, и было хорошо.
Сейчас, сидя в трясущейся и гудящей электричке, мчащейся мимо лесов и разбитых бетонных плит-платформ, мимо станций с не запоминающимися названиями, замеряющими всякий пройденный километр, Надя испугалась. Воспоминания обволакивали её, как банное тепло, как тяжёлое пуховое одеяло, как нагретые воды лесного озера, где часто рыбачил дядя Ваня, и в памяти её царили запах яблок, тайги, сосен, лугового многоцветного разнотравья и печного дыма, шелестели листья и скрипело крыльцо, но всё-таки – всё-таки она понимала, что реальность могла оказаться совсем не такой, какой воскресала из давно похоронённых образов ушедшего прошлого. Наверняка, как живо Надя вообразила себе, дом обветшал, пусть дядя Паша, писавший раз в месяц скупую смску, следил за его сохранностью, наверняка исчез огород, покрывшись сорняками, да и родные голоса никогда не зазвучат вновь – но Надя хотела туда, где сохранилось тепло, где она могла ощутить себя защищённой, где всё просто и понятно и где не надо бороться с другими людьми.
Пусть даже если это будет не тот дом, что в её воспоминаниях. Пусть даже если там её ждало что-то страшное. Потому что только там, как Надя считала, она сможет снова почувствовать себя собой.
***
Ягбор едва изменился.
Всё те же домики, та же белокаменная церковь с сине-зелёной острой треугольной крышей колокольни, увенчанной золотыми куполом и крестом, всё та же каменистая речушка, всё те же лодки у берега, всё тот же сосновый лес вокруг, всё та же неприступная стена тайги, но тревога отчего-то сжала сердце. Мычали коровы, ржали лошади, кудахтали курицы, где-то гремела двигателем машина – но что-то было не так, и Надя никак не могла понять, что. Впрочем, должно быть, ей лишь чудилось после сырой дороги: она прошла порядка двух километров по чуть топкой, но проходимой просёлочной дороге, не размытой ещё осенними заунывными дождями, от пустынной станции, где никто, кроме самой Нади, не вышел, до Ягбора, устала, сумка натёрла плечо, рюкзак отдавил спину, так ещё и связь скверно ловила – лишь временами телефон ловил вяленький E, да и тот постоянно издыхал.
Посёлок не опустел и не обратился в призрак, а где-то в отдалении Надя слышала детскую речь и визги. В окнах мелькали человеческие силуэты, показываясь на периферии зрения, но, стоило Наде повернуть голову, как она не могла выхватить образ ни одного человека, будто те не то прятались за занавесками, не то вовсе растворялись в воздухе, словно никогда не бывало.
Невольно Надя затормозила у дома Тугановых, но Алексей не показался, да и свет не горел. Интересно, как он сейчас? Где он? Уехал ли в большой город, как о том мечтал? Или случилось с ним что?
Очнувшись от мыслей, Надя побрела к своему дому.
2
Минувшим вечером он бросил в озеро сеть, и та исчезла под беспросветно тёмной гладью, растворившись в безмолвии озера и оставив на поверхности поплавки.
Теперь, когда сумерки следующего дня опускались на озеро тяжёлой вуалью, затягивали мир вокруг плотной пеленой мрачного, дышащего смрадной и затхлой водой безмолвия, старик вернулся. Воздух пропитался сырой прохладой, оставляющей на плечах мокрые следы, и тонкий слой тумана уже наползал над водной гладью, подползал к берегам, скрывая их очертания. Старый рыбак, согнувшись под бременем прожитых лет, сидел в покосившейся лодке. На лицо его падал лишь тусклый свет вечереющего неба – красного, фиолетового, чёрного.
Каждый звук чудился здесь не удвоенным – утроенным: плеск воды о борта лодки эхом разносился над озером, а вдали слышались шорохи. Должно быть, робкий олень желал испить воды, а может, и птица суетливо вила гнездо, либо же ёж крался, любопытствуя, между трав, а то и вовсе рыжая лисица следила из кустов за неподвижно застывшим средь тихого лесного озера человеком. Рыбак, казалось, не обращал внимания на звуки: он давно привычен к тому, как дышал, как жил своей жизнью лес, никогда не замирая без движения, но сегодня сердце отчего-то колотилось чаще, больнее обычного. Что-то внутри него предупреждало об опасности, хотя он сам не мог понять, отчего всё вокруг виделось ему странным и жутковатым. Минуты тянулись медленно, а старик ждал, вслушиваясь в дыхание леса.
Он потянул сеть, и она оказалась необычайно тяжёлой. Когда он, наконец, поднял её, вдруг ставшую легче пёрышка, чтобы проверить улов, то заметил ловкое, короткое, стремительное движение в глубине озера. Тут что, вырос громадный сом, какой прежде скрывался от него на илистом дне, прятался под громоздкими корягами, похожими на скрюченные ведьмовские пальцы? Или стайка малых рыбок, каких на глаз так сразу не определишь, единым движением взмахнула плавниками? Поначалу рыбак хотел списать то на игру света или скорее уж теней, но после увидел то, что заставило его замереть в первобытном страхе. В воде зашевелились, как будто наделённые своей волей, пузыри; они медленно поднимались к поверхности, образуя причудливые круги, и становились всё крупнее. Должно быть, и правда вырос сом, мелькнула в голове рыбака логичная мысль, но застывшие пальцы отчего-то лишь крепче сжали сеть.
Старик попятился, чуть не потеряв равновесие.
Его руки затряслись, когда он снова посмотрел вниз, но на этот раз вгляделся под чёрную гладь воды: в её черноте проступали очертания чего-то огромного, и оно двигалось медленно, будто знало, что время на его стороне, а ничтожный смертный человек не успеет ничего сделать – ни схватиться за весло и огреть по голове, ни тем более уж добраться до берега, оказавшегося мучительно далёким, как если бы лодчонку вынесло посередь бескрайнего моря.
– Свят, свят… – прошептал старик одними губами. – Изыди, нечистый!
Из воды вынырнуло оно.
Лицо Васы проступало из тьмы озера, словно вырезанное из чёрной скалы и покрытое рябью воды. Его кожа была мокрой, и блестящей, как старый ил, и покрыта тонким слоем слизи, стекающей по щекам; и цветом оно было чем-то средним между серым и зеленовато-чёрным, словно само дно озера решило обернуться плотью.
Глаза его духа были огромными, выпученными и бездонными, как два погруженных в темноту колодца, в чьих недрах ещё скрывалась тухлая, ядовитая вода. Они горели зеленоватым светом, напоминающим болотные огоньки, и внутри этого пламени можно было различить отдельные движения – то ли тени, то ли маленькие существа, ползающие за глазными яблоками, то ли крохотные рыбки, а на глаза, извиваясь, заползали скользкие брови, словно подчиняясь собственной воле.
Нос его, плоский и широкий, больше походил на жабры, чем на что людское. На конце того, что по недоразумению вросло в лицо вместо носа, виднелись мелкие щели, через которые время от времени вырывались пузырьки воздуха, распространяя вокруг затхлый запах гниющей плоти.
А его рот – его рот расползался по лицу столь широко, что, казалось, челюсти могут открыться под любым углом. Губы были мясистыми и потрескавшимися, и на их уголках собиралась мутная вода. Зубы, мелькнувшие вдруг, не походили нисколько на человечьи – то была целая спираль острых, кривых клыков, напоминающих то клешни, то лапки речных раков.
Лицо существа не замирало, уподобляясь человеческому, а
Это не лицо, но рыло было воплощением самой сути озера.
Дух поднялся выше, и старик смог рассмотреть его полностью. Тело покрывала чешуя, напоминающей мокрую гальку, а длинные волосы, похожие на водоросли, паклями плелись за ним следом, как извивающиеся угри. Его руки были человеческими, но пальцы заканчивались острыми когтями, могущими разорвать плоть, а между пальцев блестели перепонки.