Алиса Горислав – Осиновый человек (страница 2)

Оторванная беззвучными наушниками от мира вокруг, Надя не спала и не дремала, но вслушивалась в разговоры и глотала слюну от всего того вороха вкуснейших ароматов, что вился в вагоне: крепкого чёрного чая с сахаром, варёных яиц, хрустких солёных огурцов, копчёной курицы, купленных на вокзале чебуреков, жирных от масла, бутербродов с колбасой и на редкость вонючим сыром, тем самым, от которого всегда мутило, химозного мороженого, перехваченного у ближайшей проводницы; и о чём только ни говорили, чем только ни занимались.

Две девушки, которые едва успели забежать в поезд с тяжёлыми на вид сумками наперевес и одну из которых точно звали Настя, ехали с книжной ярмарки и возвращались домой в Вологду; они обсуждали и книги, и встречу с писательницей, чьего имени Надя не расслышала, после чего плавно перешли на работу, на какую, конечно, возвращаться после таких чудесных выходных совсем не хотелось, пошептались про учёбу второй, не-Насти, затем и вовсе замолчали ненадолго, а потом принялись полоскать кому-то кости, и на этом моменте Надя слушать перестала.

Говорил по телефону негромко мужчина с женой, и единственной причиной, почему Надя вовсе смогла различить хоть пару слов, было то, что мужчина сидел на нижней полке. Сказал, что скучает, но совсем скоро приедет, ведь, как стало понятно по разговору, выходить ему в Череповце, а от Питера – рукой подать.

Старушка сделала замечание мужчине, который, обедая, рассыпал соль на столик, чтобы он, мол, бросил соль через левое плечо и поплевал или хотя бы по дереву постучал, но мужчина стоически проигнорировал, а после, когда вставал, со всего размаху впечатался лбом в верхнюю полку и аж зашипел, лишь чудом не перейдя на мат. Старушка надменно хмыкнула и лучилась самодовольством, но комментировать уже не стала и уткнулась в сканворд.

Ехал и студент с лоснящейся черепаховой кошкой, мирно свернувшейся на верхней полке, пока хозяин, скрывшийся под наушниками, что-то старательно писал в тетради; и что там, интересно – конспекты по лекциям, которые срочно скоро сдавать? Или первый рассказ, какой не доверишь бездушному белому листу ворда, но хочешь писать чернильными буквами? Или дневник настроения, затребованный психотерапевтом? Кошка порой ленно приоткрывала глаза и наблюдала, как хозяин старательно вычерчивает глупые какие-то свои, невнятные каракули, а после – столь же медленно глаза закрывала и погружалась в дремоту вновь.

Ехали и солдаты, тихие и молчаливые, с громоздкими рюкзаками. Ещё на перроне Надя заметила целую гору камуфляжно-зелёных вещей, рядом с которыми мирно курил один бесцветно спокойный мужчина, не старик и не юноша на вид, а тот неопределённого возраста мужчина, какому и пенсию могли бы выдать без вопросов на почте, и студенческий билет на первом сентября гордо вручить, – и фантазия сама дополнила, как он, желающий хоть ненадолго одиночества, вызвался посторожить вещи перед посадкой, пока остальные разошлись спешно по последним перед длительным поездом делам. В их вагоне солдат было всего трое – странно, что разделили с основной группой, но Надя честно постаралась не зацикливаться на этом.

Надя закрыла глаза вновь. Надо было взять хоть сканворд какой или лучше судоку, чтобы мучительно не корить себя за подсматривание на последние страницы и за исчёрканные пересекающиеся столбы: с цифрами всегда получалось проще, чем с буквами. Цифры в судоку подчинялись понятной логике, а вот за дикой мыслью составителей кроссвордов Надя не поспевала. Чтобы приглушить навязчивые мысли, Надя включила музыку. Она толком не знала зачастую, кого слушала и почему; не знала тексты песен, потому что единственное, зачем ей вовсе музыка нужна, – это чтобы не оставаться совсем уж наедине с собой и прикрыться хоть какой-то тщедушной фанеркой от всего того, что мучительно колотилось в голове, стоило остаться в одиночестве, и противостоять нездорово затягивающей рефлексии, оттормаживать которую Надя так и не научилась. Раньше рядом дышал и говорил Саша; его всегда было много, он занимал всё пространство, и становилось гораздо теплее, а может, ей чудилось из-за до клаустрофобического скромного метража студии.

Надя пыталась заставить себя думать о доме, о чём-то хорошем, о светлых воспоминаниях, с таким трудом откопанных в памяти, вот только не получалось. Пусть родной дом сохранился в памяти не просто абстрактным деревянным строением, а живым, дышащим, наполненным теплом и запахами, от каких начинало колоть сердце, но – всегда находилось это пакостное но.

Никто там не ждал её: ни мать, ни отец, ни бабушка, ни дедушка.

Дедушка давно почил, ещё когда Наде не исполнилось пяти лет, пусть порой, копаясь в пыльных архивах воспоминаний, она хотела схватиться за шахматы, чтобы, как в те бесконечно далёкие времена, услышать наставления дедушки о том, как правильно держать защиту и как не сломать ненароком фигурный фронт. Он сгорел от рака поджелудочной железы, перестав бороться, и мама много и долго плакала: она стала вся серая, как выцветшая, а потом, спустя годы, призналась, что наложила бы на себя руки, если бы не Надя. Пожалуй, это не совсем те откровения, которые нужны вчерашней школьнице. Бабушка продержалась немного дольше, пережив дедушку на шесть лет, пока ей не стало плохо сердцем: она умерла за какие-то ничтожные пятнадцать минут, потом сказали – не мучилась, быстрая и лёгкая смерть, внезапная коронарная, такое случается с ишемическими больными. Хороший исход, вот только Надя всё равно рыдала по ночам.

Отец однажды не вернулся из леса.

Мама спилась.

Надя трусливо уехала.

Так себе надежда из неё вышла.

Спустя сутки на Перми II, всё такой же серобетонной и синестеклянной, Надя пересела на электричку: едва успела, замешкалась сначала с багажом, потом – встряла в очередь на кассе за билетом, являвшим собой чек, тут же смявшийся в нервозно трясущихся влажных ладонях, затем – с покупкой бутылки воды и чебурека, который то и дело норовил выскользнуть из целлофанового пакетика, чуть не получила по косе от автоматических дверей, но, как ни странно, выхватила себе место у окна.

Закончилась эпоха страшных деревянных скамеек в электричках. До Кунгура, вон, ходили эстетичные составы с синими креслами с выделенными подлокотниками, почти как в самолёте; но попала на горнозаводском направлении, в сторону Тёплой горы и с пересадкой в Чусовом, на более старый вариант – с синими сомнительной мягкости скамьями, разделёнными на три выраженных посадочных места. Никто рядом с Надей не сел, и она, задвинув сумки в ноги, прижалась к окну.

***

Родной дом стоял на окраине Ягбора, где за ветхим, но всё ещё стоически держащим редкие удары ветра забором огорода начиналась непроглядная тайга. Должно быть, название дали посёлку уже давно – в те времена, когда сосняк и вправду был молод и свеж; но вот зато ручей никуда так и не делся: в детстве Надя частенько бегала в лес, заходя совсем не глубоко, скидывала обувь, шла босиком по мягчайшему ковру из хвои и переходила на бег, едва прорывался сквозь шорохи и птичьи трели звонкий ручей. Чем ближе к нему, тем топче становилась земля, и вот Надя прыгала в ледяную воду, искалывающую тут же ступни, и стояла, едва дыша, и такое счастье переполняло её в такие моменты одиночества, что хотелось плакать. Порой она и правда плакала, позволяя вырываться наружу всему, что давила, а после, зло промакивая слёзы и растирая покрасневшие слёзы, шлёпала обратно.

Воспоминания захлестнули Надю с головой: встали перед глазами, как живые.

Дерево родного дома, на один этаж с погребом и чердаком, как и многие вокруг, за годы потускнело. Надя помнила, как прикасалась к стенам снаружи ладонью – шершавая поверхность отвечала на её прикосновение теплом, будто нагретая солнцем. На углах проглядывались резные узоры, высеченные отцом, но об их значении он не имел обыкновения распространяться, пусть Надя спрашивала, пока не надоело. Неподалёку расположились сарай, где хранились отцовские инструменты, и банька, какую топили еженедельно, курятник, где кудахтали вечно беспокойные куры, и собачья будка, где жила Райда, а после – её верные наследницы, носящие то же имя, пока не закончилась гордая династия дворняг, поленница и крольчатник.

Пожалуй, любимым местом Нади было крыльцо. Оно отзывчиво скрипело под ногами, особенно когда папа поднимался на него тяжёлыми шагами. На ступеньках всегда лежал старый половик, серый от времени и от пыли, но мама каждый месяц стирала его, и он снова становился пусть не ярким, но хотя бы самую малость цветастым, хоть и ненадолго. Надя любила сидеть на крыльце летними вечерами, когда солнце клонилось к лесу, и воздух наполнялся ароматом трав и земли. Ветерок, лёгкий и ласковый, играл волосами; где-то в отдалении ржали лошади, с речушки, постепенно становящейся озером-копытом, доносился гомон, пели лягушки, а Надя, отмахиваясь от комаров, следила за закатом, окрашивающим верхушки сосен в багрянец.

Дома пахло всегда по-особенному.

Летом – свежестью и травами, потому что мама сушила травы, развешивая пучки на кухне. Став старше, Надя ходила за порученными травами одна, окунаясь в мир растений: змеистошкурые плауны, нитки ужовников, виноградистые гроздовники, кочедыжники, пузырники, скрытокучницы, костенцы, фегоптерисы, щитовники, многорядники, многоножки (нет, не членистоногие), орляки и сальвинии; белые каймой, розовые нутром сусаки, утопшие по берегам стрелолисты, ощетинившиеся ежи, тонкостанные костеры, похожие на ожерелье купены душистые, звёздочки гусиных луков, чашечки белокрыльников; розовые-красные-багряные-мясные гвоздики, пыльцеголовники, дремлики, венерины башмачки, пальчатокоренники, горицветы, горцы, борцы, воронцы, прострелы, пионы, астрагалы, эспарцеты, чины, герани; жёлтые калужницы, купальницы, чистяки, лютики, адонисы, свербиги, кубышки, очитки, родиолы, чистотелы, лапчатки, караганы, зверобои, солнцецветы, первоцветы; белые дремы, смолёвки, ветреницы, чесночницы, кувшинки, камнеломки, белозоры, дриады, таволги; синие мордовники и васильки – что она только ни собирала, проводя светлые дни на воздухе. А неизменно к концу лета мама разливала по стареньким, с переклеенными многократно наклейками и следами застаревшего клея, стеклянным банкам варенье, а Надя старательно подписывала по-детски кривым почерком: вот тут яблочное, там – смородиновое, а здесь – крыжовниковое. Через занавески пробивалось ещё тёплое солнце, играло бликами, но стоило отвлечься, как мама журила ласково.