Алиса Горислав – На краю мерзлоты (страница 6)

На моей шее остались четыре идеально круглых шрама желтовато-металлического цвета, и если они не есть доказательство моему повествованию, то я не ведаю, что ещё могу предложить человечеству в обмен на клятву никогда не появляться боле в тех местах. В тот момент, когда с чтением заметок было покончено, я поднял взгляд и увидел в оказавшихся открытыми дверях лаборатории неописуемых монстров, какие не явятся человеку и в самых бредовых состояниях. Они напали на нас столь стремительно и незаметно для обычного человеческого взора, что я и закричать не успел, предупреждая о настигшей опасности. Обладатели отвратительных, постоянно сжимающихся губчатых тел, не имевших конкретных форм и очертаний, двигались неумолимо, и ни единый земной хищник не смог бы сравниться с ними; они вцеплялись отростками в беззащитные шеи моих товарищей и словно высасывали их изнутри, резко ускоряя процессы старения организмов. На моих глазах два человека обратились в жёлто-серую пыль, а я мог лишь наблюдать сие противное зрелище, не находя в онемевшем теле и малейшей воли двигаться. Лишь когда тварь вцепилась в меня, намереваясь обратить в ничто, в лёгкий слой налёта на полу, я воспротивился и бешено резанул по щупальцу скальпелем. Оно издало невообразимый рёв и скользнуло назад, а я, слыша одно биение сердца в ушах, выпрыгнул через разбитое ранее окно и бежал, бежал без остановки и не оглядываясь назад, бежал через затхлые улицы безымянного поселения, бежал от ядовитых миазмов, источаемых иноземными тварями, бежал от кошмара и попыток вспоминать их богомерзкий облик оживших не то губок, не то полипов, не то тошнотворной смеси неких морских организмов, названий которым не мог бы найти даже я. А в спину мне доносилось заунывное «ИМРОЯР! ИМРОЯР!».

Но самое страшное – то, что среди монстров, прибывших из космических бездн, ужасающих беззащитный и уязвимый разум, я явно различил недавних людей.

Спустя месяц я начал замечать первые преображения: четыре шрама на моей шее рассосались, оставив после себя лишь неровные покраснения; аппетит упал настолько, что я мог не есть днями и не ощущать себя скверно; во снах мне стали являться загадочные и удивительные места – несомненно прекрасные, как я был уверен, и пробуждающие псевдовоспоминания; в некоторых местах моя кожа приобрела новую фактуру, напоминая теперь губку, и серела; белки глаз пожелтели, и я больше не мог без острой рези смотреть на яркий свет.

Затем во снах я услышал голос моего погибшего лучшего друга. Он призывал меня к себе, вернуться на север, и я точно знал, что завтра же, не взяв с собой ничего, направлюсь туда.

Академик-3

Вода стояла по-предвечернему, подзимно сизая, в цвет перьев мокрого петроградского голубя, попавшего под негаданный беспощадный летний ливень, какой набежал совершенно неожиданно, когда на небе, казалось, ни единого обрывка облака, и с какими смиряешься безропотно, как с чем-то непредсказуемым и жесткосердным, будто со стихийным бедствием; и вода стояла смирная, ничуть не колыхаясь: ветер уснул, и только лёгкая качка напоминала о том, что мы ещё не сошли на берег. “Академик-3”, судно, в самом деле, скромное, особенно если сравнивать с ледяными гигантами в девять этажей на атомном сердце, приписанными к арктическому научному флоту, водоизмещением малость менее шестисот тонн, вышел из Санкт-Петербурга в Невскую губу, сделав остановку только на станции Ломоносов и пойдя дальше, во внутренний эстуарий, в направлении, минуя Репино, мыса Флотского, где предполагалась последняя крупная стоянка до выхода во внешний эстуарий и, наконец, в Финский залив. В последнее время в нём было неспокойно по многим причинам, но в планах и не значилось заглядывать инструментами в синие глубины Балтийского моря, а задача перед “Академиком-3” стояла до обыденности тривиальная, в меньшей степени научная и в большей со всех сторон стандартизированная, строго протокольная, а именно – мониторинг водных ресурсов.

Предполагалось, что команда научно-исследовательского судна оценит техногенное воздействие на прибрежную зону и изучит детальнее прогрессирующее влияние антропогенных факторов на активность микробиоты донных отложений – в первую очередь, разумеется, загрязнение тяжёлыми металлами и нефтепродуктами; а для этого – соберёт пробы верхнего слоя донных отложений и образцы макроводорослей, например, Cladophora glomerata, Ulva intestinalis и прочих представителей богатого на виды рода Ulva, и образцы донных отложений. На восточном побережье раскинулись города, атомные электростанции (в последние годы возвели ещё две), сельскохозяйственные угодья; громоздились нефтеналивные терминалы на севере и на юге, шумно дышащие серым дымом и гудящие многоголосьем кораблей – было, откуда взяться загрязнению, иными словами.

Агния Одегова, лаборантка новообразованного Санкт-Петербургского океанологического научно-исследовательского института на треть ставки, специализировалась (пыталась, вернее) на морской микрофлоре, и эта экспедиция – первая в её жизни; поступив в магистратуру сентябрём (но фактически начав работать чуть раньше, ещё в бакалавриате, ради развития научной карьеры), в ноябре она уже попала на “Академика-3” вместе с маститыми аспирантами, дожидавшимися вскорости защит диссертаций. Бесконечно уставшие, похожие на блеклые тени людей, аспиранты вызывали нечто среднее между благоговением и глубинным ужасом; и, в отличие от Агнии, их допустили до должностей научных сотрудников и до зарплат в тридцать с небольшим тысяч рублей. Ей же, как лаборантке, полагались семь тысяч (плюс-минус, на самом деле, но для ровного счёта пусть будет так) ежемесячно, капля от недавно выигранного гранты и судосутки за текущий рейс – по триста рублей в день, какие выплатить ей должны, едва “Академик-3” причалит вновь в Санкте-Петербурге. Планировалось, что на воде они пробудут четырнадцать дней и что вернутся к концу месяца, тридцатого числа.

На палубу падал мелкой рассыпчатой крошкой редкий снег, и море утопало в багрянце заката, переходившего из наливистого ало-оранжевого, пламенного, в прохладную фиолетовую дымку, готовую вот-вот налиться чернотой и усыпаться бриллиантами звёзд, прихотливо разбросанными по бархату небосклона; Агния зябко поёжилась, но не уходила в каюту, напоминавшую одновременно каморку в общежитии (и как в столь крохотном пространстве умещались койки на двоих человек и письменные столы с большим шкафом, навсегда останется загадкой) и монашескую келью – ту самую каменную клетку, без окна, но с дверью, через которую передавали еду и огарок свечи, чтобы продолжать читать Библию. В их случае, правда, более актуальными стали бы справочники по морской биологии, экологии и бактериологии.

Собравшись было уходить к скромному ужину, представленному гречкой и варёной сосиской с крепким чёрным чаем без сахара, Агния остановилась: что-то привлекло её внимание. Что-то, чего быть не должно – уж точно не здесь: до берега добраться капитан планировал только утром, но впереди настойчиво маячила тёмная громада земли с покошенным маяком.

– Земля! – крикнула она первое, что пришло на ум. – Осторожно, земля! Остров! Маяк!

И пусть мораль двадцать первого века изменилась, нравы стали много свободнее, а на книгах появилась пометка “18+” за нецензурную брань, но Агния не стала бы записывать в дневнике те слова, которыми отозвались товарищи по несчастью.

“Академик-3” резко сбросил скорость, дал разворот – и Агния, держась до боли и судороги в пальцах за планширь, ударившись коленом о металлический фланец, уперевшись ногами в палубу, смотрела, распахнув глаза, на остров, взявшийся, будто ниоткуда. Она смотрела карты перед экспедицией, до дотошности всматривалась в маршрут и мелкие островки, какие они непременно должны были пройти, но ничего такого здесь не помнила. Маяк Сескар – где-то там, в километрах по воде отсюда; а этот маяк, разрушенный и ветхий, выкрашенный в красный и с выбитым слепым глазом фонаря, совершенно точно не он.

– Какого чёрта… – донеслось откуда-то слева.

– Вот-те на, – вторило первому голову.

Почти на расстоянии вытянутой руки проскользили гнилые, покрытые охристо-жёлтой в дрожащей ручье света ржавчиной (а бывает ли она совсем такого странного, будто нездешнего, жёлто-металлического, почти как золото, оттенка?) борта корабля, и Агния сквозь налёт разглядела его название, включив фонарик на телефоне.

“Академик-4”, значилось на нем.

Всё бы ничего, но “Академик-3” – новейший из НИСов, последний в своей серии, и четвёртого брата-близнеца ещё не построили.

***

“Академик-3” совершил внеплановую остановку (из-за подозрения на повреждения) у безымянного острова, не отмеченного на картах; и пускай экипажу, особенно всевозможным лаборантам и МНСам, в число которых входила Агния, настоятельно рекомендовали не приближаться к сомнительным объектам и по возможности не сходить с палубы, надо понимать, что строгость законом всегда компенсировалась их неисполнением, а потому, утомлённые качкой, люди высыпали на берег. Дело не в каком-то здравом смысле: тяжело, знаете ли, ожидать подвоха от пусть и не отмеченного на картах, но ничем не примечательного островка, пусть и с выброшенным на берег кораблём; Агния сообщила незамедлительно, что называется, о только главе экспедиции и капитану корабля, но те отмахнулись от неё, не поверив: фотография получилась размытой, да и не до того им оказалось, чтобы бегать вокруг ржавой посудины.