Алиса Чернышова – Бог смерти не любит яблоки (страница 45)
— Иронично? Какой… интересный выбор слова.
Она пожала плечами:
— Иронично, потому что, хотя у меня и возникали некоторые подозрения по поводу родительской смерти, я сама себя одёргивала. Мол, совсем уж теория заговора, попытка придать тайный смысл случайностям и прочее… Забавно, когда дикие теории заговора внезапно превращаются в твою обыденную реальность, даже ежедневную рутину. А говоря о родителях, там вышла грязноватая история. Экспериментальный робот, мобильная база на одной из выкупленных у ЗС для таких целей периферийнх планет. Сам знаешь, Гвада граждан всегда ценила и на своих территориях гадить не любит. А для Земного союза это была совершенно обычная практика: территорий много, толку с некоторых из них мало, вот они время от времени и сдают в аренду Гваде, вместе с жителями и прочим. На самом деле, в итоге частенько оказывается выгодно всем, включая тех самых жителей: ЗС обычно отдаёт под такие дела те планеты, на жителей которых давно махнул рукой. Бюджета там не хватает, руки не доходят, все дела… А у Гвады, при всех плюсах и минусах, нельзя отнять определённых стандартов в социальной сфере. И, если уж эта территория пока что наша, то о жителях мы заботиться должны. Не так, как о гражданах, понятное дело; но построить нормальную инфраструктуру, создать рабочие места, школы для детей тех, кто работает на наших объектах, больницы, орбитальные станции, прочее, прочее… В общем, обычно гвадские объекты были скорее удачей для периферийных планет ЗС, но там случилось именно то, из-за чего Гвада не хотела ставить это на своей территории: испытания пошли
— О да. Звучит действительно весело. По крайней мере, взглянуть было бы интересно.
— Вот-вот… В итоге, понятное дело, наши эту проблему решили. Даже планету взрывать не пришлось, повезло. Тем не менее, жертв среди местных было много. Семизначное число. Разумеется, историю замяли — не первая, не последняя. Но мой отец, автор того самого недоброй памяти спятившего искина, допустил серьёзную стратегическую ошибку: он взял с собой на эту базу маму. А уж она, будучи человеком другого профиля, не была готова ни к такого масштаба жертвам, ни к замалчиванию истинной подоплёки событий. Она попыталась связаться с журналистами, дать делу ход, ещё и отца каким-то образом перетянула на свою сторону. И тогда мой предшественник, тот, кто до меня сидел в этом кресле, отдал приказ. Родители погибли от несчастного случая.
— Мне жаль, — заметил Танатос тихо.
— Это было давно. И, если честно, то для меня с их смертью мало что изменилось: они были типичными слугами Гвады, всё время которых принадлежит стране, науке, искусству — но не их детям. В этом смысле их смерть не слишком много для меня изменила, я и до того видела их не то чтобы часто. Моим миром как были, так и остались вирт, нянька-робот, школа для одарённых детей при Брайдинском университете… И Камилла, моя старшая сестра. Она всегда заменяла мне родителей, семью и друзей. Она была для меня всеми вышеперечисленными. Одна проблема: мы с ней всегда смотрели на этот мир по-разному. И, чем старше мы становились, тем глубже прорезалось это противоречие.
Она откинулась на ложемент, прикрыла на миг глаза. Казалось, что всё это переболело, но только казалось — там, в глубине, всё ещё болит.
— Сестра делала всё, чтобы быть достойной родителей. Растила меня так, как будто сама была мне матерью, делала карьеру в программировании и робототехнике, старалась вращаться в соответствующем обществе, старательно поддерживала родительские связи. Она очень хотела бы пойти по стопам отца, работала ради этого, как проклятая. Но у неё не получалось, и никакие технические апгрейды не могли этого заменить. В этом не было её вины. Всем известно, вирт-програмирование — специфическая сфера, в ней много зависит от врождённых данных. Особенности мозга, которые пока что не поддаются корректировке. И, к сожалению, у Миллы не было этих природных способностей.
— Но они были у тебя, — отметил Танатос понимающе. — И впечатляющие.
Из песни слов не выкинешь, верно?
— Да, у меня были задатки. Как я позже узнала, в досье я значилась как “потенциально более блестяще одарённая”, чем мой отец. Когда я покончила со школой и должна была поступать, сразу несколько факультетов Высшего Института Робототехники были готовы сделать мне предложение.
— Но ты отказалась, сбежала с Брайдины и присоединилась к клубу вирт-гонщиков, — она видела в его глазах понимание и улыбку.
— Верно. Сестра, как ты можешь представить, была в ярости. Теперь, с высоты опыта, я прекрасно могу представить её разочарование и шок.
— Ты не хотела стать частью системы, которая убила твоих родителей, — неожиданно резко ответил Танатос. — Что важнее, ты отказалась принимать то будущее, которое они для тебя приготовили, делать то, что тебе навязали в силу твоего происхождения, подчиняться непререкаемому авторитету. Это закономерно. Это нормально. Ты сама говорила мне, что выше нашей внутренней свободы у нас нет ничего; ты сама, первая, научила меня этому.
Что же, лучше бы он её ударил.
Нутро обожгла злость.
— Я же тебе сказала, Танатос: её больше нет. Той девчонки по имени Ли, которая верила во всякие глупости. Помнишь, я сказала тебе, что выбор есть всегда, что каждый из нас свободен. Ты спросил в ответ: “Ты действительно в это веришь?”, и тогда я подумала, что ты ужасно драматичен? Так вот, теперь я знаю: верить во что-то подобное действительно было смешно. Это почти как мир во всём мире, или настоящие боги смерти, или призраки, или дух прошлого Рождества — сказки разной степени убедительности для взрослых детей. Но мы-то больше не дети.
— Ну да, не дети. Я никогда не был ребёнком, чисто технически. Но, спасибо тебе за это, понимаю аллюзии. И не могу не отметить, что вера во многие вещи зависит от точки зрения. Мы вот друг для друга вполне себе “духи минувшего Рождества”, нет?
— Ха-ха. Смешно.
— Надеюсь; там, где я вырос, никто не учил нас быть смешными, потому мне всегда приходится действовать в этой области наугад. Впрочем, я отвлёкся, а мы ещё не закончили со своими мрачными историями. Итак, твоя сестра была в ярости…
— О да. Была. Её мечта, ради которой она была готова на всё, лежала у меня перед носом, но я отмахнулась от этой возможности, как от надоедливой мухи. Высшее общество Гвады, куда она так стремилась, могло бы принять меня, но я не хотела иметь с ним ничего общего. Годы её жизни, потраченные на меня, на битву за право быть моим опекуном, на моё воспитание, фактически пошли прахом — и поверь, она действительно многое потратила на меня. Конечно, она была расстроена. Но мне было на это плевать. Моим миром всё плотнее становился теневой вирт, и я существовала там, в иллюзии, на границе между законом и преступлением, реальностью и не-реальностью. Это был свободный, счастливый танец бабочки-однодневки, которая не задумывается о завтрашнем дне. Но знаешь что? Мне нравилось. Я обожала эту жизнь, и то, что она всё больше отдаляла меня от единственного родного человека, уже не казалось такой уж ужасной ценой. Ну а потом… потом случилось то, после чего наши отношения с Милли окончательно сошли на нет. Не хочешь угадать?
— Боюсь, тут я недостаточно проницателен, чтобы угадать, — отметил он. — И этого не было в досье.
Она рассмеялась. Весело — не получилось.
— Да брось, это просто. Ты- то точно можешь разгадать эту загадку. Ну! Какой внешний фактор часто вбивает клин даже в самые крепкие семьи? Что извне может разрушить дружбу, любовь, связи, подорвать доверие, вызвать столкновение интересов?
Его глаза сверкнули.
— Контекст…
Ты всегда был умным мальчиком.
— Верно. Контекст.
— Значит, восстание незабудок.
Ну да, тут несложно сложить два и два.
— Возьми с полки пирожок, о-боже-смерти. Началось восстание незабудок. И, как несложно догадаться, наши с сестрой взгляды на это историческое событие разошлись диаметрально. Я, как ты знаешь, была в вирт-отряде “незабудок”. Сестра моя была в команде тех, кто нас ловил.
— Она знала, что ты…
— Нет. О таких вещах не разговаривают на воскресных ужинах, сам понимаешь. О ней я тоже не подозревала, собственно. Узнала, только став леди Авалон; долго смеялась.
Да, смеялась до колик. Она ещё помнила испуганные взгляды подчинённых, которые имели сомнительное удовольствие услышать этот хохот; она слышала, что после того случая они стали бояться её намного больше, чем раньше.
— Так что нет, о роде занятий друг друга мы с сестрой не знали. Но были прекрасно осведомлены по поводу убеждений и политических симпатий, и это приводило каждую из нас в ярость. Я назвала её трусихой и лицемеркой, она меня — предательницей, поддерживающей антигосударственный террор. Это был последний наш разговор лицом к лицу. Больше мы не общались. Как тебе такие последние слова?
— Я, наверное, должен что-то сказать. Но, по правде, я не знаю, что. Хотя у меня есть друг с подобной историей…