Алиса Аве – Ночь в номере 103 (страница 25)
Со стоном Хакусана поднялась с пола. Подошла к столу, открыла нижний ящик, достала ключ от стеклянного шкафа.
– Если хочет, чтобы работала, пусть работает. Она войдет в штат рёкана на полных правах, согласен, старший внук?
Куколки тесно стояли на полках. Хакусана погладила некоторые из них. Одинаковой округлой формы, без видимых изгибов головы, шеи и туловища. Ручки и глаза у кукол были намечены изогнутыми линиями, одежда и черты лица прорисованы тщательно. Хакусана достала из шкафа чистую болванку. Зажгла свечи.
Хакусане предстояла долгая ночь и кропотливый труд. Куколка обретет внешность. Хакусана нарисует современную одежду, в которой Мичи вошла в рёкан. Короткие шорты и широченную футболку с девицей с голубыми волосами. А сзади, на волосах изобразит иероглиф
– Мы бы лучше так назвали сына, муж мой. Но нет, ты решил, что быть ему Сэдэо. Решительный человек. Он ничего не решает и ни на что не решается. Но они все – наши дети, несчастные, отобранные Госпожой. Мы на цепи, мы и есть цепь, и послушание – ее главное звено.
Вовсе не раскрашенные деревяшки давали Хакусане власть над духами. Госпожа отдыхала, но оставалась Смертью. Она не хотела уходить без причитающегося. Все, кто умер до ночи, когда Госпожа получила тело, остались в рёкане, их держал договор. Духи срастались со стенами, оборачивались предметами обихода. Они сами отказывались от человеческого облика, понимая, что больше уже не люди. Весь рёкан обратился в живое существо: столько душ наполнило его. Порой духи даже не облекались в форму, и тогда казалось, что мебель двигается сама собой, стены или купели перемещаются по мановению руки одного из хозяев, смахивается пыль, поливаются цветы. Потом Госпожа перестала отнимать жизни у обитателей рёкана. И Хакусана радовалась такому положению дел. Постояльцы были в безопасности, а слуг и так хватало. Хакусану духи боялись, Рюу слушались по доброй воле, и оками-сан не запрещала им проявлять привязанность. Но если хотела сломить кого-то, бралась за болванку. В шкафу на верхней полке томились Сэдэо и Асу. Лежал там когда-то и муж, недолго. Хакусана избавилась от его куклы, она все же не могла так поступить с тем, за кем пошла в туманный лес. Куклы Нобуо Хакусана не сделала. Младший внук и без того отличался покорностью. Зато старшего внука прорисовала с особой внимательностью в день, когда он объявил Кумико горничной, а не девчонкой для утех. Пресловутая любовь, что заставила Хакусану разбить куклу мужа, защитила и Рюу: кукла треснула, как только Хакусана нанесла слой лака. Потерпели неудачу и последующие попытки.
Рюу не подчинился.
9. Схожее сходится
– Я ходил за ним хвостом. – Нобуо впрягся в работу. Мичи всучила ему тряпку, пошла за ведром с чистой водой. Штанины хакама она заткнула за пояс, щиколотки чесались, ранним утром выпала роса, аккуратные капли стекали с травинок на ступни Мичи и попискивали:
– С добрым утром!
Мичи кланялась наступившему дню, разговаривать с травой и росой – а на самом деле с дурачащимися духами – выходило просто. Она уже не могла определить, сколько времени находится в рёкане и сколько служит семье Мацумура. Вроде бы дня три, но кажется, что почти вечность. Точно вечность, но вроде бы один бесконечный день.
Мичи поручили мыть дорожки между купальнями, разносить и раскладывать полотенца, заменять и сортировать юкаты, доставать и убирать футоны, зажигать и тушить фонари. Последнее поручение Мичи исполняла с удовольствием: она тешила себя мыслью, что у нее тоже есть хоть какая-то власть в заколдованном рёкане. Она управляла огнем. Разжигала трепещущее пламя и задувала его, любуясь рисунком дыма. Иттан-момэн, который порой увязывался за Мичи в ее беготне по номерам и саду, дразнился:
– Скажу господину Рюу, что из тебя выйдет отличная хикэси-баба[42]. Ты уже обращалась в старуху, тебе привычно будет.
– Не смей ему ничего говорить! А то я тебя сожгу. – Мичи подносила к говорящей тряпке горящую лучину.
Иттан-момэн сворачивался в клубок и откатывался подальше. Мичи шла от одного фонаря к другому и терялась в переходах, дорожках, мягких изгибах кустов и россыпи камней.
Растянувшееся и сжавшееся время с ней проводил Нобуо. Улучал любую минутку, чтобы разделить обязанности Мичи.
Мичи терялась в противоречивых эмоциях. Она смущалась и пыталась убежать от его помощи. «Не стоит молодому господину утруждать себя заботами. У него и так хватает дел. Отдохнуть бы ему. – Почти сразу тонкий голосок, принадлежавший новой, услужливой Мичи, затихал, и она думала уже о том, как приятно, что Нобуо не забывает про нее. И тут же вспоминала его слова о побеге из рёкана – и цепенела от страха. – Как можно предать оками-сан!»
Каппа вылез из дальнего онсэна, окинул Нобуо мрачным взглядом и налил в ведро свежей воды прямо из пасти. Мичи бросила водяному сырое яйцо, он прохрустел скорлупой и нырнул в источник. Капли, стекающие по ведру, подтирали деловитые бакэ-дзори. Тапочки следовали за Мичи, подстраиваясь под такт ее шагов. Нобуо начищал петли дорожек.
– Не то чтобы я хотел походить на него, я боялся бабушки, – Нобуо болтал без умолку. Он избавился от прежней стеснительности.
Мичи прикрывала улыбку рукой. Когда появилась эта манера, она тоже не припоминала. Показывать зубы гостям рёкана считалось неприличным, равно как и кому-то из хозяев.
– Я с детства растяпа. У меня все падает из рук. А бабушка повсюду ходила с палкой.
Камни сверкали ослепительнее росы. Мичи намывала мыльным раствором соседнюю дорожку, Нобуо пересел к ней.
– Однажды я разбил ценную вазу. Осколки разлетелись повсюду, так же точно разлетелись бы мои кости от ударов бабушкиной палки. Целый день я просидел за водопадом в саду камней. Вечером, когда темнота и голод выгнали меня из укрытия, пошел к матери на кухню признаваться и просить, чтобы защитила от гнева бабушки. Рюу сидел у печки, чистил редьку. Ноги его были перевязаны до колен.
Нобуо вытер грязной тряпкой нос и продолжил:
– Он увидел, что осталось от вазы, понял, что это я. Пошел к Хакусане-сан и сказал, что виноват он. Бабушка била его палкой, а я сидел за водопадом. Когда вернулся, Рюу радостно воскликнул: «Братик, мама приготовила твои любимые булочки с фасолью».
– Вместе с ногами она отбила ему совесть. – Мичи пригнулась к дорожке, чтобы не засмеяться. На носу и щеке Нобуо остались грязные разводы.
– Он защищает меня, он всех защищает. – Нобуо выскребал землю из углублений в камнях.
– Меня бабушка не била, пальцем не трогала. – Мичи продвигалась к женским купальням. Отчего-то смутная тревога застряла в горле. Ее подмывало подскочить, отвесить Нобуо поклон, пробормотать: «Благодарю, что обременились разговорами со мной» – и скрыться вслед за каппой. Или остаться и смотреть на Нобуо, раз уж он сам постоянно заглядывал за ее упавшие на глаза волосы. Или решиться и осторожно вытереть грязь с его лица.
– Бабушка любит повторять, что у меня праздные руки. Она все хочет… хотела выдать меня замуж. У тебя какая группа крови?
– Вкусная, – пискнул пробежавший мимо бакэ-дзори.
– Третья. – Нобуо отмахнулся от него тряпкой.
– Он что, – Мичи проследила за тапочком, тот омывался в ведре, – пробовал твою кровь?
– Мы все тут как блохи, – Нобуо вроде как пошутил, но остался серьезным. – Нет. – Он поймал тень недоумения во взгляде Мичи. – Они чувствуют человеческую кровь. И вполне не прочь полакомиться. Души без тел постепенно становятся кровожадными. Хакусана-сан сдерживает их. Я до сих пор не знаю всех нюансов договора, но думаю, что они, как и я, боятся бабушки.
Мичи вспомнила, как вошла в чужое тело, проскользнув в номер под 103-м. Сердце той женщины выглядело соблазнительно. Вспомнила, как пробудился голод в лесу. Страх туриста дурманил разум.
– Непременно должна быть первая, – вернулась она к разговору о родне. – Тогда муж идеален. Я говорю бабушке: «Пойду учиться». Она: «Женщине достаточно начального образования». Я пишу книги, а она меня сравнивает с обезьяной за печатной машинкой. И помидоры я подвязывать не умею.
Нобуо сочувственно запыхтел. Его реакция уравняла палку Хакусаны-сан с язвительными словами бабушки Мичи, и комок, застрявший в ее горле, отступил. Запах моющего средства сменился ароматом лилий, росших ближе к купальням, спина, за короткий срок привыкшая кланяться в любой момент, распрямилась. Мичи разглядывала Нобуо. Короткие темные волосы он аккуратно зачесывал, разделял пробором. Светло-карие глаза почти всегда смотрели куда угодно, но не на собеседника. На круглом лице, доставшемся от Асу-сан, рос длинный нос, как у Рюу и отца, зато улыбка была другая, добрая, искренняя. Улыбка преображала Нобуо, успокаивала его тревожный взгляд, добавляла уверенности, и Мичи, забывая прикрываться рукой, невольно улыбалась в ответ.
– У тебя есть старший брат? – спросил Нобуо.
– Нет. – Мичи перевела взгляд на дорожку. – И узнав твоего, я благодарна, что меня оградила судьба. Совсем не верится, что Рюу-сан может проявлять человеческие чувства.
– Ты его не знаешь так, как я, – возразил Нобуо. – Он исполнил мою мечту.
– Какую? Возить туристов туда-сюда? – усмехнулась Мичи.
– Получить образование, – ответил Нобуо. – Я поступил в Киотский университет в начале двадцатого века. Юридический колледж. Я всегда хотел учиться, но бабушка считала, что вполне довольно знаний, полученных века назад. Как почитать родителей, как кланяться старшим, как вести хозяйство. К чему тебе считать деньги, к чему знать законы? На это есть я. – Нобуо приблизил ухо к правому плечу, как делала Хакусана-сан, когда была чем-то недовольна. И тут же огляделся по сторонам, не заметил ли кто. – Первым выучился Рюу и настоял на моем образовании.