Алиса Аве – Ночь в номере 103 (страница 24)

– Да, – сказал Нобуо.

– Да, – повторила Мичи.

Она открыла рукопись. Нобуо подошел еще ближе. Взглянул на экран.

– Не смотри, пожалуйста, – попросила Мичи. – Она не дописана, плохая примета.

– Может, тебе еще что-то принести? – заволновался Нобуо. Он отступил, снова подошел, поднял чашку, поставил, повернул. – К чаю?

– Мама обычно приносила мне печенья, – не задумываясь ответила Мичи. – Песочных рыбок.

Нобуо ушел, и Мичи накрыла грусть. Лист документа расплывался перед глазами, и единственное, что оставалось неподвижным, шкаф, скрывающий дверь к Кумико. Мичи набрала несколько предложений, удалила. Выпила чай. Написала абзац, стерла. Прикрыла ноутбук, встала, подошла к шкафу, постучала. Мичи хотелось поговорить. Нобуо ушел, духи, вероятно, прознали о лесном приключении и выговоре Хакусаны-сан и не скоро навестят ее. Одиночество навалилось на Мичи, вернулось раздражение. Шкаф послушно отскочил в сторону, будто радуясь, что кто-то, кроме Рюу, поговорит с Кумико. У Мичи не было ключа. Она прижалась губами к замочной скважине и прошептала:

– Вы все виноваты!

Еще и еще раз, намного громче. Шкаф затрясся, прыгнул на место, отталкивая Мичи от дверцы.

Мичи колотила по его деревянному боку, пока не заныли ладони. Стекла на татами, добралась до кресла, вскарабкалась, цепляясь за ножки и стоявший рядом стол, сгребла ноутбук и уткнулась в первую главу своей книги.

Буквы путались, теснили друг друга, вознамерившись покинуть экран. Мичи перечитала уже написанное. «Ужас. – Кислая волна поднялась из живота к горлу, к мутному окружению добавились серые мушки. Стыд ударил в глаза, как будто мало было ядовитого действия табака Хакусаны-сан. Или это смена облика отравила ее? А может, незаслуженно обрушенный гнев на ту, кто меньше всех повинна в ее бедах? – Как мне такое в голову могло прийти? – Мичи вспомнила перекошенное лицо туриста. – Кому я что хотела доказать? Бабушке? Жуткой Хакусане? Вот уж действительно злобная ведьма! Или ей… – Мичи сглотнула кислятину. – Кумико мне ничего не сделала… А я решила выместить на ней… обиду? Отчаяние? О-о-о, ну что же это! Я потеряла не тело, я вся потерлась».

Мичи собралась крикнуть запертой девушке-старухе что-нибудь вроде: «Прости», «Привет», «Я здесь», «Эй», «Мне тоже плохо», «Поиграй немного, пожалуйста», – хоть что-то, но передумала и ушла в текст.

«Взглянем с другой стороны. Пусть я мертва, зато теперь у меня предостаточно времени на мало-мальски приличную книгу».

Пальцы заплясали, побежали строки. Чем больше знаков чернило лист, тем легче становилось. Нобуо, трижды переспросивший, не нужно ли чего, зашел еще раз. Марш клавиатуры изгнал его лучше любой таблички «Не беспокоить». Он оставил на столе тарелку с печеньем.

Писалось жарко. Нобуо принес ей рыбок, но Мичи не заметила его, как не заметила, что из стен вылезли и расселись по татами духи. Она поглощала песочных рыбок и облизывала крошки с пальцев. Писалось легко: мысли вылетали вместе с дыханием, оседали на экране. Рыбки подмигивали украшенными джемом глазками. Мичи подумалось, что мама, как всегда, прочла ее мысли и купила любимые печенья. Слова лились из неведомого источника: Мичи не складывала их в предложения, они появлялись из головокружения, несли за собой, как в лесу носил ее ветер, но несли бережно и гораздо дальше. Из каморки зазвучала музыка. Звуки переплетались с мыслями, и Мичи открылись не просто слова, но струны, до которых дотрагивались и ее, и чужие руки.

Мичи писала новую историю.

– Вот как выходит, муж мой. Ты бросил меня расхлебывать дела гостиницы. Плохо воспитал сына и внука. Один дрожит, как вода от легкого ветра, стоит взглянуть на него. Второй забыл о почтении. – Хакусана уже не помнила, когда обзавелась привычкой разговаривать с погибшим мужем. Ложилась на футон в углу кабинета, принимала его излюбленную позу: ноги поджаты к груди, руки разбросаны в стороны. Представляла, что он прилег отдохнуть, а она сидит подле и слушает несвязные речи. Обычно муж восхвалял свою удачливость, гораздо реже сетовал на постигшую их судьбу.

«Останься мы в деревне, жена… – В вечера тоски возле него стояли четыре бутылки рисовой водки. – Ничего бы не было: ни рёкана, ни богатств, – но и стольких привязанных к нам душ. По ночам они собираются у моих ног и просят отпустить».

«По ночам я слышу твой храп, муж мой, никакие души не приходят беспокоить тебя, и ты не тревожься», – успокаивала его Хакусана.

– Рюу не видел меня молодой. – Хакусана жевала мундштук и жаловалась мужу, как будто вновь могла ощутить кургузую ладонь на щеке. – Оттого я разозлилась на девчонку. Легко ей примерить старушечьи годы, как бессмысленно она отдала свой облик и чуть не рассталась с ним. Не подумала она ни о родной бабке, ни о Кумико. Куда ей до чужой боли! И конечно, обо мне она думать бы не стала. Я ведь тоже, слышишь меня, муж, я ведь тоже была молода! Когда ты привел меня в дом своих родителей, забрал из служения родной семье и отдал служить семье новой. Роптала я на женскую долю? Хоть слово сказала о том, как претит мне, что я принадлежу отцу, мужу, свекру и свекрови, но никогда – себе? Противилась будущему: что сын вырастет и стану я слушаться его? Никогда. Я гнула спину на рисовых террасах, у низкой печки, у быстрой реки, стирая и стирая пеленки.

Хакусана поглядела на узловатые пальцы, сжимавшие трубку.

– Они когда-то напоминали ветви ивы. Стан был гибок, говорила я мало, все больше слушала, верила каждому слову. Пошла за тобой в лес. Пошла бы за моря, если бы ты решил. Я оставила снохе приданое, потому что ты сказал: «Не бери лишнего, жена». Потому что ты сказал: «Вы с сыном и так будете мне мешать». Пока ты строил, я старела. Пока ты общался с духом, растила сына. Пока пил, радуясь обретенному хозяйству, служила гостям рёкана. Знаешь ли ты, муж? – Хакусана искривила губы в подобии улыбки, но сразу же закашлялась. Она достала из рукава трубку и кисет с табаком.

Ей быстро пришлась по душе диковинка – терпкие листья, завезенные из-за моря. Она купила изысканную трубку и наслаждалась покоем, который приносили глубокие затяжки. Они успокаивали старую душу, но тревожили застрявший в груди кашель. Сегодня Хакусана задыхалась сильнее обычного. Она размяла табак, насыпала в табачную камеру, постучала по стенкам трубки, добавила еще несколько пряных щепоток, примяла. Разожгла длинные спички. Хакусана раскуривала трубку медленно, постепенно вдыхая терпкий аромат табака. Дым заполнил кабинет, причудливо волновался, формируя неверные иероглифы и рисунки. Хакусана верила, что подобным способом муж общался с ней.

– Я тебе не рассказывала, да и ты не спрашивал. В детстве хотела я стать Юки-оной. Мое детское имя ведь так и звучало: снег – «Юки». Какое еще имя подойдет для девочки, рожденной январской снежной ночью? Помнишь, кожа у меня была белая и пряталась я от солнца, а ты снял шляпу и прикрыл мое лицо? Мечтала я обернуться снежной девой. Выйти однажды ночью из родительского дома, ступать по снежному насту, не оставляя следов, укрыться в горах и слиться с зимним пейзажем. Жить свободной, служить разве что богам. А если и это придется мне не по нраву, обернуться облаком снега и плыть по небу, куда подует ветер. Но встретился ты – и жизнь закрутилась иначе. Мечтать больше не смела, но во снах видела, как живу в безмятежности на вершине горы, а нечестивцев, дерзнувших нарушить мой покой, безжалостно убиваю. Еще во снах чудилось, что дую я на тебя и сына – и лица ваши покрываются инеем. «То сказки», – говорила я себе. Замужней женщине стыдно верить сказкам, когда сама жизнь день ото дня доказывает, что в сказки не верит. Ты открыл мне иное. Я стала хозяйкой рёкана. Разве не ты передал мне власть? «Делай что хочешь», – заявил после пожара и ушел. Видно, не до конца саке взяло верх. Сделалась я ведьмой, пусть не Юки-оной, но Хакусаной-сан. Госпожа, повидавшая всё в этом мире, нарекла меня в честь священной горы Хакусан, могучей, холодной и опасной. Так что я все же Юки-она, только старая и некрасивая. Ямаубы испугался гость из 11-го номера? Что ж, есть здесь такая. Не оттого ли я разъярилась на девчонку? Она показала мне, кем я стала. А Рюу… показывает мне, каким мог быть ты, если бы раз в жизни отказался служить и согласился властвовать. Смешно.

Хакусана не замечала, как проходит ночь.

Из 103-го доносились звуки бивы – Кумико завела свои песни. Наверное, играла, чтобы поддержать новенькую. Наивная Кумико – еще одна жертва служения. «Чему служишь, маленькая бабочка, подлетевшая к огню? – подумалось Хакусане. – Воле Госпожи или не угасшей любви, что лишает тебя смелости оборвать жалкое существование? Знаешь ли, что Рюу предал вашу любовь? Все слышали стоны Госпожи в ту ночь. И спина Рюу кровоточила. Асу долго не могла отстирать его одежды. И долго еще мы видели горящий силуэт дракона».

– Больно ему, твоему тщеславному Рюу. – Хакусана набила трубку. – Жжет совершенное сильнее печати Госпожи. Жизнь из него вытекла, ходит он бледным призраком. А как звенел у ворот рёкана меч! То пела саднящая душа верного слуги Госпожи. Неужели не слышала? Сама ведь поешь свою надежду? Мы все дуры, Кумико-тян, думающие, что любовь способна изменить судьбу. Судьбу надо брать за горло, пока кто-то другой не схватил, не потащил за собой. Ах, почему Смерть не мужчина? Я бы отдала ей своего непутевого сыночка! Забирала она гостей без разбора, а тело хотела непременно женское. Смешно, – повторила она, изучая новые иероглифы. Они формировали странную историю о человеке, прибывшем в старую гостиницу, чтобы расследовать пропажу юной особы, но столкнувшемся с потусторонними силами. – Мы, женщины, даже наделенные властью, наивные. Девчонка тоже пытается влиять на происходящее. Но мы прекрасно знаем, кто владеет рёканом, и можем лишь надеяться, что наш отель ей не надоел.