Алина Клен – Фелисада (страница 13)

И тут из своей избы вышла Татьяна. Она шла прямо, не обращая внимания на конвой, и в руках у неё был небольшой узел. Она подошла к телеге, на которую уже усаживали Фелисаду с ребёнком, и молча всунула ей в руки собранное.

– Мама… – начала Фелисада.

– Молчи, – перебила её Татьяна. Глаза её были сухи и страшны. – Бери. Там ещё лепёшек. Ночью пекла. Теплые еще…И соль.

Она посмотрела на дочь долгим, пронзительным взглядом, будто вкладывая в неё всю свою силу, всю свою жизнь. Потом стремительно обернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Смотреть было невыносимо.

Телега дрогнула и тронулась. Фелисада не смотрела на отступающий дом. Она смотрела только в лицо сына, которое казалось крошечным и беспомощным на фоне огромного, уходящего в осеннюю хмарь неба. Она прижала его к груди, к тому мешочку с родной землёй, что висел у неё на шее, и начала тихо, одними губами, шептать, как в ту самую Купальскую ночь: – Спаси и сохрани нас, Господи… Спаси и сохрани…

Рядом, тяжко опираясь на её плечо, сидела слепая Матрёна, её наспех обутые в чуни непослушные ноги свесились с телеги. Лицо старухи было обращено в пустоту, но, казалось, она всеми своими угасшими чувствами видела и понимала всё, что происходит.

Марфа Игнатьевна сидела рядом, прижимая к себе перепуганного Ваньку. Она не плакала. Она смотрела на свой дом, на как будто скривившееся в плаче крыльцо, на пустые окна, и взгляд её был сухим и пустым, будто душу из неё вынули заодно со скарбом.

Степан и Тимофей шли рядом с телегой, подчиняясь окрикам конвоиров. Спины их были напряжены, а шаг – тяжёл и отчётлив, точно отмеряя последние сажени родной земли, уходящей из-под ног. Они уходили, не оборачиваясь, унося с собой последние крохи своего достоинства.

Обоз, подгоняемый окриками, медленно пополз по пыльной улице Тихояра, увозя в неизвестность эти разбитые жизни. А посреди улицы, между двумя родными домами, осталась стоять одна-одинешенька Татьяна. Медленно подошла к незакрытой калитке Алексеевых, ухватилась за неё, чтобы не упасть. Смотрела вслед удаляющейся телеге, вглядываясь в спину дочери, пока та не превратилась в точку. Потом её ноги подкосились, и она, не в силах сдержаться, опустилась на землю у почти родного, но теперь навеки чужого забора. Её тихий, безутешный стон был похож на предсмертный хрип самой этой избы, самого этого села, самой уходящей в небытие прежней России.

Глава 18

Обоз

В райцентре Каратуз, сразу, на выезде из села, где дорога расходилась на райцентр и дальше, в степь, их ждало живое, стонущее месиво из телег, подвод и обезумевших от страха людей, согнанных со всего района. Гул стоял, как на ярмарке, но без веселья – сплошной женский плач, да крики конвоиров.

Их втиснули в эту массу. Стояли недолго, ровно столько, чтобы уполномоченный с активистами успели обойти обоз и вырвать из рук у людей последнее, что те успели схватить впопыхах, – самовары, узлы с лучшей одеждой, тулупы.

– Кончай кулацкие слёзы лить! Всё равно ваше добро – теперь народное! – кричал чей-то молодой, грозный голос. В такт его словам другой активист вырвал из ослабевших рук старухи медный таз.

Степан стоял стеной между конвоем и Фелисадой, которая, сидя на их телеге, прикрывала Колюню своим телом, будто опасаясь, что и его могут отнять.

Он стоял, как гора, что вдруг обрела душу. И в сердце этой горы, под рубахой, пылала гневом одна-единственная сейчас для него икона – родовая книга. Не просто древняя семейная тетрадь, а каменная недвижимая скрижаль в потёртой коже, вросшая в его плоть, как утраченный позвонок его мира. Каждый шов переплёта был шрамом на его теле, каждая запись – голосом предка, вплетённым в ткань его собственной жизни. Он нёс её не как память – он нёс самую суть Дома, и пока его кровь текла по жилам, Дом был жив.

И Степан СТОЯЛ…

Тронулись после полудня. Длинная, нескончаемая вереница, окружённая конными активистами, поползла по пыльной степной дороге – к посёлку Усть-Абаканское.

Дорога слилась в одно серое, пыльное месиво. Днём – солнце, пыль, забивающая рот и глаза. Ночью – холодный ветер с Саян, от которого не спасали тонкие одеяла. Спали, сбившись в кучи на земле, под телегами. Кормились тем, что удалось спрятать, – зачерствевшими лепёшками Татьяны, куском сала.

На второй день пути накатила низкая серая туча. Холодный ливень хлестал по спинам, заливал дорогу, превращая её в липкую, чёрную жижу. Телеги вязли по ступицы. Остановились переждать. Люди, промокшие до костей, жались под днищами, пытаясь укрыть детей. Фелисада, пряча Колюню под телегой, прижимала его к себе, прикрывая своим телом от ледяных струй. Слёзы смешивались с дождевой водой на её лице, и она не могла понять, плачет ли она сама или это Небо проливает над ними всю свою безутешную жалость.

Фелисада цепенела от усталости, но молока пока хватало. Колюня большую часть времени спал, просыпаясь лишь от голода или тряски. Она смотрела на его личико, ещё полное, ещё живое, и мысленно торопила время, лишь бы скорее доехать, остановиться, дать ему покой.

На исходе третьего дня, когда дорога стала твёрже, а впереди, в разрыве холмов, показались серые крыши и дымные трубы, дождь закончился. Но сырость и холод въелись в кости. Обоз не остановился. Он полз вперёд, на последний переход, к воротам в иную жизнь, где у них отнимут последнее – их лошадей, их телеги, их земную опору.

Глава 19

В никуда…

Ближе к вечеру под колёсами застучали щебень и шлак. Воздух изменился – пропах дымом, дегтем и остывшим металлом. Впереди, под низким свинцовым небом, из степи поднялся рабочий посёлок села Усть-Абаканское.

Это было большое, чужое тело.

Обоз, как заражённая кровь, втягивался в его жилы. Их направили к огромному пустырю у железной дороги, где земля была утоптана и усеяна обрывками тряпья, щепой, конским навозом. Здесь уже стояли, сидели и лежали тысячи людей. Тот же страшный гул, что и в Каратузе, но здесь он приобрёл иную, казённую густоту, перемешиваясь с лязгом железа, шипением пара и рёвом паровозных гудков.

– С лошадей долой! Телеги – к складу! – по обозу пробежала команда.

Началось страшное. Мужики, цепенея, отпрягали своих кормильцев. Кони, почуяв недоброе, беспокойно били копытами, упирались. Женский плач перерос в отчаянный, животный вой. Это был последний разрыв – отнимали не вещь, отнимали ноги, отнимали саму возможность хоть как-то управлять своей судьбой.

Их Гнедка, того самого, что знал дорогу к дому с закрытыми глазами, повёл за поводья незнакомый парень в фуражке. Степан стоял и смотрел вслед. Он не двинулся с места, но всё его тело напряглось, как тетива. Под рубахой, на вспотевшей груди, домовая книга вжалась в него, как раскалённая плита. Она одна оставалась неотъемлемой.

Фелисада, прижимая к себе Колюню, смотрела на это отупевшими глазами. Она уже не плакала. Она видела, как поезд, стоявший на запасном пути, вдруг дёрнулся, и грохот сцепившихся вагонов прокатился по земле, как удар гигантского молота. Этот звук был страшнее любого выстрела. Он означал конец.

Их погнали к товарным вагонам. К высоким, кирпично-красным, с маленькими зарешечёнными окошками под самой крышей. «Телятники». Двери с грохотом отъезжали в сторону, открывая чёрную, пропахшую щепой, известью и тошнотворным запахом дезинфекции пасть.

– По вагонам! Строиться! – ревели конвоиры, и их голоса тонули в общем хаосе.

Степан взял Фелисаду под локоть, помог ей взобраться по скользкой сходне в тёмную утробу вагона. Потом взял у матери Колюню и подал жене, втащил в вагон слепую Матрёну. Тимофей подсаживал Марфу – Степан подхватил мать. Ванька прижался к отцовской ноге, как испуганный щенок.

Вагон заполнялся. Все тихоярские были тут – старались держаться вместе. Люди, как скот, молча, с потухшими глазами, втискивались внутрь, отыскивая себе место на голых досках. Воздух сгущался, становясь тяжёлым и спёртым.

Степан обернулся, в последний раз глянув на щель между дверями. Он видел клочок абаканского неба, затянутого дымом, и чёрный силуэт паровоза. Потом с оглушительным, окончательным лязгом дверь задвинули. Внутри стало почти темно, лишь слабый серый свет пробивался сквозь решётку под потолком.

Раздался резкий свисток. Поезд дёрнулся и, скрипя и стуча колёсами, медленно, неотвратимо пополз вперёд. Увозя их из жизни. В никуда…

Глава 20

Телятник

Им казалось, они ехали всегда. Время внутри вагона потеряло свои края, расплылось в спёртом, густом полумраке, нарушаемом лишь редким серым лучом в щели под потолком. Оно измерялось не солнцем, а сменой звуков: грохот стыков, монотонный перестук колёс, внезапная воющая тишина мостов, и снова грохот.

Воздух был тяжёл и ядовит. Он вобрал в себя все запахи – человеческого пота, прокисших пелёнок, рвоты и экскрементов. Этим воздухом нельзя было надышаться. Им можно было только задохнуться. В углу вагона стояло ржавое ведро. Оно быстро переполнилось, и зловонная жижа растекалась по дощатому полу, впитываясь в щели. Люди сидели и лежали прямо на холодных, занозистых досках, прижатые друг к другу, как скот.

Теснота была такая, что нельзя было сменить позу, не потревожив трёх соседей. Сначала слышались стоны, плач, бормотание. Потом всё стихло. Наступила полная апатия, и это было страшнее отчаяния.