Алина Брюс – Изгнанники Зеннона (страница 38)

Вскоре с лязгом, слышным на всю округу, захлопнулись арганитовые ворота, которые Тарина, конечно же, оставила для Волков открытыми.

– Давай на берег, – сказал Кинн.

Течение нас сильно сносило, а одежда и обувь казались выруб ленными из тяжелого азонита. Когда наконец мы выбрались из воды, ноги у меня подкосились, и я рухнула в траву. Кинн устало опустился рядом.

Только теперь я смогла спокойно рассмотреть его – и охнула про себя. Его лицо было покрыто ссадинами и синяками, самый большой – на левой скуле. Сам Кинн показался мне старше и немного чужим. Смутившись, я опустила взгляд и заметила, что на левом предплечье его куртка была разрезана и потемнела от крови.

Вслед за мной Кинн посмотрел на рану и, пошевелив рукой, хрипло сказал:

– Мелочь. Повезло.

Не отвечая, я тут же оглянулась в поисках подорожника. Если я чему-то и научилась за прошедший месяц, так это обрабатывать бесконечные порезы и ожоги. Я нашла подорожник неподалеку и, сорвав пару чистых листочков, растерла их в руках, пока не выделился сок.

Не поднимая на Кинна взгляд, я сказала:

– Давай приложу.

Чуть помедлив, он протянул мне руку. Стараясь не показывать, что мне дурно от вида крови, я прижала подорожник к ране.

– Теперь надо бы чем-то перевязать.

В задумчивости я взглянула на себя: вся одежда у меня вымокла, а ткань рубашки была слишком плотной, чтобы ее рвать. Кинн прервал мои размышления:

– Обойдусь и так. Спасибо.

– Но…

Я подняла голову, и наши взгляды встретились. Казалось, за прошедший месяц он стал еще более закрытым, настороженным, а в его движениях появилась резкость. Но сейчас в дымчато-серых глазах светилось какое-то теплое чувство. Повинуясь порыву, я слегка улыбнулась.

И Кинн улыбнулся в ответ. Неуверенно, робко. Но от этой улыбки мое сердце радостно дрогнуло.

Налетел порыв ветра, и я поежилась. Улыбка Кинна тут же пропала, как солнечный луч в хмурый день.

– Надо попасть в поместье, – сказал Кинн.

– Но как же Волки? Что они задумали?

Если Волки устроили в поместье засаду, нам точно конец.

– Займут второй дом, возведут щит. А с утра разберутся с Псами.

– А с нами что? – спросила я, стараясь не думать о том, что значит «разберутся».

Он пожал плечами.

– Нас уже списали со счетов.

Я сжала губы и посмотрела в сторону поместья.

– Это они зря. Там сзади калитка, можем пробраться.

Кинн едва слышно хмыкнул и встал первым, я – за ним, и, пока мы шагали по высокой траве в обход, к бывшим загонам для скота, над вторым домиком загорелся световой щит, подтверждая его слова.

У поросшей плющом кирпичной стены, где скрывалась калитка, были выставлены бочки, так что издали казалось, что ничего тут нет. Калитка оказалась заперта, поэтому пришлось забраться на бочки, а оттуда – на забор. Кинн без особого труда спрыгнул первым, а я замерла, глядя вниз. Земля мне показалась неуютно далекой. Медленно выдохнув, я легла на живот и начала потихоньку сползать, но в последний момент повисла на руках, до боли вцепившись пальцами в кирпичную кладку.

– Я тебя поймаю, – раздался снизу голос Кинна.

Не давая себе передумать, я разжала пальцы, и сердце ухнуло вместе со мной вниз.

Кинн подхватил меня, едва устояв на ногах, а когда отпустил и я повернулась к нему, сказал:

– Нам надо найти какое-нибудь подходящее место.

Еще не до конца придя в себя после такого головокружительного прыжка, я озадаченно посмотрела на него:

– Зачем?

– Вряд ли Псы нас пустят…

Я решительно покачала головой.

– Ты их не знаешь. Тарина могла наплести им что угодно, но там есть люди, которые меня ждут.

Я не стала уточнять, что вождь Псов сделал мне предложение.

Кинн вздохнул.

– Вира, у меня…

– Я знаю про татуировку. Не важно. Я им всё объясню.

Теперь он покачал головой.

– Как хочешь. Но я всё же поищу какое-нибудь место.

И Кинн зашагал к хозяйственным постройкам. Проводив его недоуменным взглядом, я поправила сбившуюся после прыжка мокрую одежду и пересекла задний двор, направляясь к главному входу в дом, где меня наверняка поджидал Олеа. Но, проходя мимо окон столовой, я замерла.

Даже сквозь мерцание щита было видно, что за столом сидят. Ужинают. И Олеа – во главе стола.

Целую минуту я просто стояла и смотрела, как двигаются руки Тарины, всё так же неловко держащие нож и вилку, как Олеа подкладывает себе еды, как Вэльд потягивает что-то из кружки, как Ланда без аппетита ковыряет вилкой в тарелке, как Нери с прямой спиной сидит на своем месте, отдельно ото всех, в углу стола.

Потом Ланда подняла на меня взгляд. Беззвучно – щит гасит любые звуки – она выронила из рук вилку и резко встала, опрокинув стул. Выражение ее лица понять было невозможно – смесь испуга, злости и чего-то еще, отдаленно похожего на жалость.

Вслед за Ландой меня заметили другие и, взбудораженно переглядывась и что-то друг другу говоря, подошли к окну.

Мое сердце тяжело застучало в груди.

Олеа не ждал меня у выхода. Никто не ждал. Они не собираются впускать меня в дом.

Я вспомнила слова Нери о доверии. Я им доверяла, я доверяла Олеа, а теперь это доверие убьет не только меня, но и Кинна.

Нери, стоявшая с краю, смотрела на меня напряженным, тяжелым взглядом. Взглядом, который словно кричал, кричал не останавливаясь.

Прости меня.

Было в этом взгляде что-то еще, непонятное мне. Я отвернулась, как от удара. Грудь сдавило от боли, потому что я поняла: Нери в любом случае не вступится за меня.

Вэльд встал рядом с Ландой, но, когда попытался положить руку ей на плечо, она без церемоний ее скинула, огрызнувшись. Вэльд метнул в меня взгляд, одновременно злорадный и раздраженный. А Ланда положила руку себе на живот и, глядя на меня, покачала головой и что-то сказала. Я почувствовала, как к глазам подступили слезы.

Следующей стояла Тарина, но я пропустила ее и посмотрела сразу на Олеа. Его плечи поникли, а на лице была написана мука. Тем не менее он решительно сжал губы, и мне вдруг всё стало ясно, словно он сам об этом сказал.

Дело было не в глупом недоразумении с Вэльдом и даже не в том, что я привела Волков. Я нарушила правило – я опоздала. И не важно почему. Олеа не станет рисковать и снимать щит. Даже ради меня.

Я перевела взгляд на Тарину. Ее миловидное лицо тут же перекосило от улыбки – злобной, торжествующей. Выпрямив спину, она смотрела на меня сверху вниз, упиваясь моим несчастьем.

За что она меня так ненавидит?

Выражение лица Тарины изменилось, она склонилась к Олеа и что-то с сочувствием ему сказала. И я поняла.

Она не завидовала мне. Она ревновала ко мне Олеа.

Вот почему она задержалась у Псов, а Волки не напали раньше! Из-за него – она хотела его завоевать. А потом появилась я и встала у нее на пути. И стычка с Вэльдом, и западня Волков – всё это она подстроила, чтобы унизить меня в глазах Олеа и избавиться от соперницы раз и навсегда.

А любовь Олеа, обещавшего сделать всё, чтобы я была счастлива, закончилась в тот миг, когда я нарушила им же установленное правило.

В моей душе начал разгораться огонь, и меня затрясло не столько от холода, сколько от злости.

Внезапно я вспомнила, что так и не выложила из кармана данный мне Олеа игний. Убедившись, что камень никуда не делся, я достала его и взяла так, чтобы всем было видно. Лицо Олеа исказилось от боли. А Тарина вся побелела, когда поняла, что я держу в руках.