Алина Брюс – Изгнанники Зеннона (страница 17)

Я смотрела и смотрела на нардии, плотно пригнанные друг к другу. И ничего не чувствовала. Ни страха, ни возмущения. Внутри словно разверзлась пустота – оглушительная, всеобъемлющая, ледяная.

Из оцепенения меня вывели лязг железной задвижки и не понятный шорох. Повернувшись, я увидела на полу возле маленькой откидной дверки, которую раньше не заметила, металлический поднос с едой и поняла, что уже давно хочу есть: утром я не съела ни крошки, не было аппетита.

Поскольку стола здесь не было, я поставила поднос прямо на колени, стараясь не запачкать мамино платье. От голода я съела всё, не позволяя себе думать о том, что в это время начался бы свадебный обед. Затем я оставила посуду у откидной дверки и вернулась в кровать.

Забирая поднос, надзирательница сказала в окошко:

– Посетитель.

Резко подскочив, я заторопилась к двери. Сквозь толстые прутья решетки показалась белоснежная форма дяди. Оцепенение разом слетело с меня, а сердце загорелось надеждой. Дядя пришел меня вызволить! Ну конечно же, всё это просто ужасная ошибка!..

Но, посмотрев в светло-карие глаза дяди, я почувствовала, как что-то во мне оборвалось.

В его глазах блестели слезы.

Мой дядя – всегда в безукоризненно белоснежной форме, с этой прямой спиной, с вечно безэмоциональным выражением на лице – он плакал. Меня пригвоздило к месту от страха, а руки и ноги похолодели. Если дядя плачет, значит, меня на самом деле ждет изгнание.

Он, не сводя с меня взгляда и не вытирая слез, хрипло, с тру дом заговорил:

– Я обещал Эрену… на его смертном одре обещал, что позабочусь о тебе, дам тебе семью. Я не выполнил обещания.

Не знаю, чего я ожидала услышать, но только не это. После стольких лет мучений, после стольких бесплодных попыток получить от дяди душевную теплоту, добиться его одобрения – вдруг услышать такие слова. Вместо того чтобы стать мостиком, который бы нас соединил, эти слова высекли во мне искры гнева. Даже сейчас дядя думал только о себе, о том, что не выполнил своего обещания. От злости у меня перехватило дыхание, и я процедила сквозь зубы:

– Мне жаль, что я снова вас разочаровала, дядя.

Он заморгал, словно я отвесила ему пощечину, а потом грустно улыбнулся:

– Ты никогда меня не разочаровывала, Вира. Скорее, я разочаровал сам себя. Я карьерист. И трус. Я должен был попытаться, рискнуть… Не искать оправданий своему бездействию… – Дядя прошептал что-то вроде «и у тебя была бы семья», затем громче добавил: – И мне следовало бы понять, что затея с этой свадьбой – не для тебя, что ты слушаешь только собственное сердце, ведь в тебе горит тот же огонь, какой пылал в Мирии.

Имя мамы оглушило меня до звона в ушах. До слез, которые взялись из ниоткуда.

Я не помнила, когда последний раз дядя называл маму по имени. Это было много-много лет назад. Невольно вытащив браслет из-под рукава, я коснулась неровных бусин, позволяя слезам литься.

Дядя вдруг обернулся через плечо на надзирательницу, потом придвинулся к окошку со странным лихорадочным блеском в глазах:

– Я пытался тебя предупредить. Ты ступила на узкую дорожку, Вира. Но узкие тропы никогда не приводят куда надо. Широкая, прямая дорога Закона – вот что тебе надо отыскать в своем сердце. Отыскать и идти по ней, не сворачивая.

Я недоуменно посмотрела на дядю, но тот, словно ничего не заметив, продолжил:

– Ты ведь помнишь, что означает твое имя? Верная! Исполнительная! Разумная! Аккуратная! – каждое слово звучало как удар хлыста. – Помни о своем имени, помни о том, кто ты. Ты должна быть верной, как псы Зеннона, Вира. Только верные выживают.

В глазах дяди мелькнуло какое-то непонятное выражение, но я не успела спросить, что он имеет в виду. Надзирательница сурово возгласила:

– Время!

Светло-карие глаза дяди потемнели, но он улыбнулся, а слезы одна за другой потекли по его щекам, скрываясь в усах и бороде.

– Я так виноват перед тобой, Вира. Если бы ты только знала… Я должен был дать тебе семью, должен был стать для тебя хорошим дядей. Прости, что у меня не получилось. Пусть милость Серры пребудет с тобой.

Он развернулся и ушел, не позволив мне ответить. Не позволив осознать, как в это мгновение он был похож на моего отца – вплоть до теплых, лучистых морщинок вокруг глаз.

Этот разговор словно зажег внутри меня маленький огонек. Всё, что я думала о дяде, всё, что себе представляла, теперь требовалось переосмыслить. Не в силах усидеть, я начала ходить по камере кругами.

Сухой, холодный, вечно во мне разочарованный – этот образ дяди, который я себе создала, треснул как лед по весне. Почему, почему только мы не поговорили раньше? Ведь я во всем винила его непомерную гордость.

Я пыталась вспомнить каждое слово, произнесенное дядей и сегодня, и тогда, перед помолвкой. Что, если дело было не в гордости? Что, если таким образом дядя пытался меня… защитить?

О каких таких опытах он проговорился полтора месяца назад? Что со мной в действительности не так? Я вспомнила его странные сбивчивые слова об узких тропах и широкой дороге Закона и о псах Зеннона. Что дядя пытался этим сказать?

От размышлений меня отвлек звук открываемой двери. В камеру зашла надзирательница с суровым, словно высеченным из азонита лицом. Она принесла с собой табурет и велела мне сесть лицом к стене. Я не осмелилась ни о чем спросить и села, застыв от страха. А когда услышала лязг ножниц, вздрогнула.

Она собиралась меня остричь.

Я до крови закусила губу и за всё время, что меня стригли, не проронила ни звука. Огонек, который зажегся в моей душе после разговора с дядей, начал дрожать и гаснуть. И когда я увидела на сером холодном полу безжизненную массу волос насыщенно-медного цвета – такого же, как у мамы, – волос, которыми я так гордилась, огонек окончательно потух, и я расплакалась.

Надзирательница молча прибралась и ушла, оставив меня на кровати сжавшейся в комок. У меня даже не хватило смелости провести по оставшимся волосам рукой.

Интересно, Кинна тоже остригли?

Вздрогнув, я поняла, что совсем о нем забыла, как будто Башня Изгнания превратилась в Башню Забвения. А ведь я оказалась здесь из-за него.

Нет, не из-за него. Из-за себя. Ты ведь могла просто-напросто рассказать всё как было. Он сам хотел признаться.

Нет!

И тогда ты бы пировала сейчас дома с красавцем мужем, блистала бы диадемой в прекрасных волосах, а с утра тебя бы ждала поездка на озера, а не изгнание к Теням.

Нет!

В ярости я ударила кулаком по стене.

Я не могла осудить Кинна на изгнание. Даже если он сошел с ума и сам этого хотел. Я ударила по стене еще раз, и еще, и еще, пока руку не начало саднить.

Я всё равно не хотела этой свадьбы. И даже не прочитала положенной молитвы…

Тут я села на кровати так резко, что голова закружилась.

«Если только есть хоть какая-то возможность избежать этого, прошу, покажи мне ее», – так я молилась Дее. И она меня услышала.

Я засмеялась. Сначала тихо, потом всё громче и громче, так что у меня затряслись плечи.

Да уж, какая ирония!

Я смеялась и смеялась, не в силах остановиться, пока на глазах не выступили слезы и смех не сменился рыданием. От кинувшись на кровать, я проплакала до полного изнеможения.

Не знаю, сколько прошло времени до того момента, когда через дверцу вновь просунули поднос с едой. Есть совершенно не хотелось, как и вставать, но мне были нужны силы, поэтому я всё же заставила себя умыться и съесть всё до крошки, почти не чувствуя вкуса.

В окошко, к которому я еще ни разу не подходила, проник закатный луч солнца, озарив камеру мягким светом.

Завтрашний закат окажется для меня последним.

Вздрогнув при этой мысли, я отвернулась от окна, и тут дверь открылась – надзирательница принесла ведерко с солларами. Хотя в Башне был проведен водопровод, горячей воды здесь не было.

Набрав воды в ванную, надзирательница опустила туда соллары и ушла. Я испугалась, что, если буду вынимать их сама, ей покажется странным, что я их не усыпила. Но, к счастью, она вернулась с охапкой одежды и обувью и, проверив воду, сама вынула камни. Потом, подождав, пока я за ширмой разденусь и залезу в теплую воду, надзирательница забрала мамино платье, мое белье и туфли.

Я знала, что нельзя оттягивать этот момент бесконечно, поэтому подняла дрожащие руки и медленно ощупала голову: коснулась выстриженных боков, короткой макушки, провела по безжалостно остриженному затылку. И, притянув к себе голые колени, уткнулась в них лбом и расплакалась.

Прежней Виры Линд больше не было.

Одежда, которую мне выдали, была новой, из грубого небеленого холста. Когда я кое-как ее надела, мне показалось, что меня вывернули наизнанку – до того всё было неприятное и чужеродное, к тому же вместо юбки пришлось натянуть узкие штаны. Но мои глаза остались сухими – все слезы ушли вместе с водой.

В камере начали загораться люминарии в латунных держателях, когда та же суровая надзирательница снова принесла с собой табурет. За ней в камеру вошел Утешитель Йенар. Его небесно-голубая форма выглядела здесь так же неуместно, как прежде и мое свадебное платье, но Утешитель даже не обернулся, когда дверь за ним закрылась.

– Вы позволите?

Он поставил табурет напротив моей кровати и, подождав, пока я присяду, сел сам.

– Признаюсь, я не ожидал, что нам доведется беседовать с вами при таких печальных обстоятельствах, госпожа Вира.