Алина Бронски – Последняя любовь бабы Дуни (страница 1)

Алина Бронски

Последняя любовь бабы Дуни

Alina Bronsky

Baba Dunja's Last Love

© 2017, Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH & Co. KG, Cologne/Germany

© Ключак М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

Ночью меня опять будит Марьин петух Константин. Для Марьи он вроде как вместо мужа. Она холила и лелеяла петуха еще цыпленком; теперь он вырос, и проку от него нет никакого. Ходит как барин по двору да все искоса на меня поглядывает. Внутренние часы у Константина давно сбились, но не думаю, что это связано с радиацией. Нельзя же всю дурь на свете на радиацию сваливать.

Откидываю одеяло и спускаю ноги с кровати. На досках лежит половичок, я сплела его из старых, порезанных на полоски простыней. Зимой у меня времени много: за огородом следить не надо. Зимой я выхожу редко, только за водой или дровами, ну или снег сгрести с порога. Но сейчас лето, так что я с самого утра на ногах. Сегодня вот надо свернуть шею Марьиному петуху.

Каждое утро я смотрю на свои стопы и изумляюсь, какие они широкие и шишковатые в немецких туристических сандалиях. Сандалии крепкие. Такие что угодно переживут, да и меня через пару лет.

У меня не всегда были такие широкие стопы. Когда-то они были узкими и изящными, покрытыми уличной пылью, прекрасными безо всякой обуви. Егор мои стопы любил. Он запрещал мне ходить босиком, потому что мужчин при одном виде моих ног бросало в жар. Когда он заглядывает, я показываю ему свои мослы в туристических сандалиях и говорю: «Видишь, что от былой роскоши осталось?» Он смеется и отвечает, что мои ноги все еще прекрасны. С тех пор как помер, он у меня вежливый стал, выдумщик.

Мне нужна пара минут, чтобы восстановить кровообращение. Я стою, вцепившись в спинку кровати. В голове мутно. Марьин петух Константин хрипит, словно его душат. Может, меня уже кто-то опередил.

Снимаю со стула банный халат. Когда-то он был яркий, красные цветы на черном фоне, а теперь цветов и не разглядеть. Но халат чистый, я за этим слежу. Ирина обещала новый прислать. Я ныряю в рукава и подпоясываюсь. Встряхиваю пуховое одеяло, разглаживаю его на постели и стелю вышитое покрывало. Потом иду к двери. Первые шаги после пробуждения всегда неспешные.

Светло-голубое небо висит над селом как линялая простыня. Выглядывает кусочек солнца. У меня в голове не укладывается, что одно и то же солнце светит всем одинаково: и королеве в Англии, и негритянскому президенту Америки, и Ирине в Германии, и Марьиному петуху Константину. И мне, бабе Дуне, которая тридцать лет назад вправляла сломанные кости и принимала чужих детей, а сегодня вздумала стать убийцей. Константин – тупое создание, толку от него нет, один шум. К тому же я давненько не ела куриного супа.

Петух сидит на заборе и косо на меня поглядывает. Краем глаза я вижу, как Егор прислонился к стволу яблони. На лице у него наверняка ухмылка. Забор покосился и шатается на ветру. Тупая птица балансирует на нем, как поддатый канатоходец.

– Поди сюда, мой сладкий, – говорю я. – Поди сюда, я тебя угомоню.

Вытягиваю руку. Он бьет крыльями и истошно вопит. Сережки у него – скорее серые, чем розовые, – нервно подрагивают. Пытаюсь припомнить, сколько ему лет. «Марья мне этого не простит», – думаю я. Вытянутая рука застывает в воздухе. И тут Константин – не успеваю я до него дотронуться – падает к моим ногам.

Марья сказала, что у нее сердце будет кровью обливаться. Так что придется мне. Она сидит у меня во дворе и сморкается в клетчатый носовой платок. Отвернулась, чтобы не смотреть, как я ощипываю блеклые перья в крапинку и бросаю их в пакет. В воздухе летает пух.

– Он меня любил, – говорит Марья. – Всегда так смотрел, когда я во двор выходила.

Пакет наполовину полон. Уже почти до неприличия голый Константин лежит у меня на коленях. Один глаз у него приоткрыт и устремлен в небо.

– Смотри, – вздыхает Марья, – он будто еще слушает.

– Да уж не осталось ничего, о чем он от тебя не слышал.

И это чистая правда. Марья вечно с ним разговаривала. Это заставляет меня заподозрить, что покоя теперь поубавится. Всем людям, кроме меня, нужно с кем-то разговаривать, особенно Марье. Я ее ближайшая соседка, наши участки разделяет лишь забор. Забор когда-то был добротный, а теперь осталось одно название.

– Ну расскажи, как именно это произошло. – Голос у Марьи вдовий.

– Я уже тысячу раз рассказывала. Вышла, потому что он орал, и тут он с забора свалился. Прямо мне под ноги.

– Может, его проклял кто.

Я киваю. Марья верит во всякое такое. Слезы текут по ее лицу и скрываются в глубоких морщинах. А ведь она лет на десять меня моложе. С образованием у нее так себе, она женщина простая, по профессии доярка. Здесь у Марьи даже коровы нет, но есть коза, которая живет у нее дома и смотрит телевизор, когда по нему что-нибудь передают. Так что у Марьи есть компания – живая душа. Правда, коза не может ответить. Поэтому отвечаю я.

– Да кому он нужен, больно надо проклинать твою тупую птицу.

– Тш-ш. О мертвых так не говорят. Да и люди злые.

– Люди ленивые, – говорю я. – Варить его будешь?

Марья отмахивается.

– Ладно. Тогда я сама.

Она кивает и украдкой поглядывает на пакет с перьями.

– Я вообще-то его похоронить хотела.

– Раньше надо было говорить. Придется теперь перышки рядом складывать, чтобы его свои на небесах не высмеяли.

Марья задумывается.

– Ой, ладно. Сваришь его, а половину супа отдашь мне.

Я знала, что все так закончится. Мясо мы едим редко, а Марья обжора. Киваю и натягиваю сморщенное веко на стеклянный глаз петуха.

О небесах это я просто так сказала. Я в это не верю. То есть верю в небо над головой, но понимаю, что наши мертвые не там. Маленькой девочкой уже не верила, что в облака можно кутаться как в пуховое одеяло. Я верила, что их можно есть, как сахарную вату.

Наши мертвые среди нас, порой они даже не понимают, что умерли и что их тела гниют в земле.

Черново – небольшое село, но у нас тут есть свое кладбище, потому что в Малышах наши трупы принимать не хотят. Сейчас в администрации обсуждают, нужно ли для погребения черновчан в Малышах предписать свинцовый гроб, поскольку зараженная материя даже неживая продолжает облучать. А пока что у нас временное кладбище на месте, где сто пятьдесят лет назад была церковь, а тридцать лет назад – сельская школа. Кладбище скромное, с деревянными крестами, и вокруг некоторых могил даже оградки не стоят.

Если меня спросить, то я вообще не хочу, чтобы меня хоронили в Малышах. После аварии на АЭС я, как и почти все, уехала. Шел 1986 год, и вначале никто не понимал, что случилось. Потом в Черново приехали ликвидаторы в защитных костюмах и с трещащими приборами – с ними они туда-сюда ходили по главной улице. Началась паника, семьи с маленькими детьми первыми собрали пожитки, скатали матрасы, запихнули в заварочные чайники носки и украшения, привязали мебель к багажнику на крыше своих драндулетов – и вот их след простыл. Нужно было спешить, потому что авария произошла не накануне, но никто не сказал нам о ней вовремя.

Я тогда была еще очень молода, чуть старше пятидесяти, но детей в доме уже не было, так что я особо не тревожилась. Ирина училась в Москве, Алексей ушел в поход на Алтай. Я покинула Черново одной из последних. Помогала знакомым распихивать одежду по мешкам и вскрывать половицы, под которыми были спрятаны деньги. Честно говоря, я не понимала, почему вообще должна куда-то ехать.

Егор затолкнул меня в одну из последних машин, которую прислали из столицы, и сам втиснулся рядом. Он заразился паникой, как будто его яйцам предстояло произвести еще много детей и, следовательно, их срочно надлежало доставить в безопасное место. Хотя вяло и пусто у него было не только ниже пояса – уже давно из-за пьянки. Новость о реакторе временно лишила его рассудка – Егор хныкал о конце света и действовал мне на нервы.

У меня дома нет большой кастрюли, я ведь живу одна с тех пор, как вернулась. Гости в очередь не выстраиваются. Я никогда не готовлю с запасом, каждый день свежее, только борщ много раз разогреваю: он, когда пару дней настоится, вкуснее.

Я достаю из шкафа самую большую кастрюлю из тех, что там можно найти. Ищу подходящую крышку. За годы у меня накопилось много крышек, и все не подходят как следует, но меня устраивают. Я отрубаю петуху голову и лапы, которые пойдут на суп, а гузку отдаю кошке. Кладу петуха в кастрюлю, туда же голову и лапы, очищенную морковку из огорода и лук с шелухой, чтобы бульон получился золотистый. Лью из ведра колодезную воду так, чтобы она полностью покрыла содержимое. Бульон получится жирный, блестящий и питательный.

Когда произошла авария, я причислила себя к тем, кто легко отделался. Дети в безопасности, муж так и так долго не протянет, да и тело мое уже всякое повидало. В принципе, терять мне было нечего. Я была готова умереть. Работа научила меня всегда держать в голове этот вариант, чтобы однажды не застали врасплох.

До сих пор каждый день поражаюсь, что я еще здесь. И через день задаюсь вопросом: вдруг я одна из тех мертвых, кто слоняется по округе и не хочет мириться с тем, что имя уже выбито на могильной плите. Кто-то уже должен им сказать, но кто ж осмелится. Я рада, что мне больше никто не высказывает свое мнение. Я уже все видела и ничего не боюсь. Смерть может приходить, но, чур, вежливо.