Алина Бронски – Последняя любовь бабы Дуни (страница 3)

Марья, например, уже слегка спятила со своей козой и петухом, который сейчас томится в кастрюле на медленном огне. В отличие от меня, Марья точно знает свое давление, потому что меряет его по три раза на дню. Когда оно слишком высокое, она пьет таблетку. Когда оно слишком низкое, она берет другую таблетку. Ей всегда есть чем заняться, но она все равно скучает. У нее такая аптечка, что можно угробить все село. Марья регулярно пополняет ее в Малышах. От соплей и поноса она пьет антибиотики. Я ей говорю, чтобы бросала, потому что они все только ухудшат, но Марья меня не слушает. Я, мол, слишком здоровая и ничего в этом не понимаю. И действительно, не помню, когда у меня в последний раз был насморк.

Аромат куриного супа наполняет мой маленький дом и тянется к окну. Я достаю петуха из кастрюли и кладу на блюдо, чтобы остыл. Кошка шипит, я грожу ей пальцем. Овощи я выуживаю, они уже отдали свой вкус бульону и теперь вялые. Я заворачиваю их в старую газету и несу в компост. На моей компостной куче растут тыквы. Осенью я их соберу и раздам, потому что иначе всю зиму придется есть пшенную кашу с тыквой.

Процеживаю бульон во вторую кастрюлю. Он смотрит на меня множеством золотистых жирных глаз. Я прочла в одной газете, что жир с бульона нужно снимать, но статья меня не убедила. Хочешь жить – ешь жир. Сахар тоже иногда нужен, но главное – много свежего. Летом я почти каждый день ем салат из помидоров и огурцов. И зелень ем пучками, у меня в огороде щедро растут укроп, зеленый лук, петрушка, базилик и розмарин.

Мясо уже остыло, можно взять руками. Я аккуратно отделяю его от костей и складываю в миску. Своим детям я раньше резала мясо на мелкие кусочки и следила, чтобы разделить по справедливости. Алексей был всего на полтора года младше Ирины, но уж слишком тощим мальчишкой, и я порой испытывала искушение положить ему на тарелку кусочки получше. Мы часто ели куриный суп, потому что в Черново было много кур. На бульоне я варила борщ, щи и солянку. Никогда не надоедало. Я представляю, как Ирина раньше мелко нарезала мясо для Лауры. Если бы Лаура ко мне приехала, я бы рассказала, какой была ее мама в детстве. Но Лаура далеко и смотрит на меня со стены грустными серыми глазами.

День проходит быстро, когда есть дела. Я занимаюсь уборкой. Стираю трусы и вывешиваю их на веревке в огороде. Под солнцем они сохнут и линяют, через два часа уже можно складывать в шифоньер.

Я скребу грязную кастрюлю песком, промываю колодезной водой и тоже оставляю сушиться на солнце. Когда нужно передохнуть, сажусь на скамейку перед домом и читаю газету. Газеты у меня от Марьи. Она нашла их у себя дома, когда въехала. Раньше там жила одинокая женщина, которая любила читать газеты и хорошие женские журналы: «Работницу» и «Крестьянку», все выпуски. Они лежали перевязанные бельевой веревкой под кроватью и в сарае. Марья все мне отдала. Я читаю их днем, когда есть время, или перед сном.

В «Крестьянке», которую я сейчас открыла, есть рецепты из щавеля, выкройка, короткий любовный рассказ, в котором действие происходит в колхозе, а также размышление на тему, почему женщинам в свободное время не стоит носить брюки. Номер от февраля 1986 года.

Я переливаю половину супа в маленькую кастрюлю и ищу подходящую крышку. Беру кастрюльку за ручки и несу к Марье. Возле забора зажмуриваюсь. Там сидит дух Константина и раскачивается на ветру. Я киваю петуху, он отвечает диким трепетом крыльев.

Перед домом Марьи трутся кошки, но это неудивительно: внутри пахнет валерьянкой. Марья – женщина крупная, особенно в ширину. Она сидит в кресле, тело сводами нависает над подлокотниками. Взгляд Марьи осоловело застыл на телевизоре с двумя антеннами. Экран телевизора черный.

– Что сегодня передают? – спрашиваю я, ставя кастрюлю на стол.

– Дурь сплошную, – отвечает Марья. – Как обычно.

Вот поэтому я свой телевизор никогда не включаю. Иногда только пыль смахиваю, да кошка любит сверху спать на кружевной салфетке. Во время прошлой поездки в Малыши я увидела на витрине, что появились телевизоры, которые можно вешать на стену, как картины. У Марьи же стоит толстопузый ящик размером с половину комнаты.

– Что ты принесла?

Марья не поворачивается ко мне: это сложно сделать, когда прирос к креслу.

– Суп, – отвечаю я. – Твою долю.

Марья тут же начинает рыдать, и коза, лежащая у нее на кровати, жалобно вторит: «М-ме-е-е!»

Я достаю тарелки и не могу не отметить, что Марья в последнее время себя запустила. Посуда покрыта жирной пленкой, что означает экономию на мыле. Слив забит и плесневеет. И эта женщина еще учит меня убирать паутину! На столе россыпь ярких таблеток.

– Марья! – говорю я строго. – В чем дело?

Она машет рукой, а второй ковыряется между грудей. Оттуда, из нескольких слоев нестираной одежды, она достает фотографию и протягивает ее мне.

Я поднимаю очки на лоб и подношу снимок к глазам. Фотография черно-белая, на ней пара: девушка в белом свадебном платье с длинным шлейфом и широкоплечий хмурый паренек в черном костюме. Девушка красоты неописуемой: большие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, рот обещает сладкие поцелуи… В большеватом платье, которое не подогнали по фигуре, девушка выглядит хрупкой. И, хотя контраст не может быть еще более разительным, я тут же понимаю, что на фото Марья.

– А это твой Александр? – спрашиваю я.

Марья рыдает еще горше и говорит, что они поженились ровно пятьдесят один год назад.

Мне давно надо было понять, что Марья не просто ленивая и неряшливая. Она ленивая и неряшливая из-за депрессии. Когда я работала медицинской сестрой, ни у кого еще депрессий не было, и, когда кто-то себя убивал, его называли душевно больным – если, конечно, это было не из-за любви. Потом я прочла в газете, что теперь есть такое понятие, как депрессия, и спросила об этом Ирину, когда она приезжала в прошлый раз. Она посмотрела на меня так, словно не хотела отвечать. Зачем мне это знать, спросила она, будто это государственная тайна. Я ответила, что просто хочу узнать, мало ли что. Ирина сказала, что в Германии это очень распространено, почти как ротавирус. И, глядя на Марью, я думаю, что, может, это как-то пробралось из-за границы. Если бы она раньше вернулась в Черново, то могла бы этого избежать. Уж что-что, а мировые эпидемии нас не берут.

Марья уже многое рассказала мне о своем Александре. В первую очередь то, что он лупил ее как сидорову козу и что однажды его по пьяной лавочке переехал трактор. Марья за ним какое-то время ухаживала, а он продолжал ее обругивать, лежа в кровати, кидался в нее палкой и другими тяжелыми предметами, что попадутся под руку. За пару дней до аварии он швырнул в нее радиоприемник – и попал. Приемник сломался, и это так разозлило Марью, что она взяла мешок вещей и ушла за ликвидаторами, не оборачиваясь на Александра. Его обнаружили уже мертвым, и теперь Марья себя корит и смотрит на прошлое сквозь розовые очки.

У меня тут мнение одно: если два взрослых человека живут вместе, но без детей, то могли вообще не сходиться. Это не семья, а так, баловство. Это мнение я держу при себе.

Я как следует промываю две Марьины тарелки и вытираю их кухонным полотенцем, которое оказывается куском занавески. Марья бурчит, что я трачу воду, а у нее нет сил ходить к колодцу. Я цокаю языком, чтобы она помалкивала.

Она тяжко встает с кресла и бредет к столу. У нее мощное тело, расшатанный стул стонет под ее седалищем. Как можно так растолстеть в деревне, где все продукты нужно либо выращивать самому, либо с трудом доставать в городе, – для меня загадка. Я протягиваю Марье тарелку куриного супа. Когда она берет ложку, окунает ее в золотистый бульон и подносит к губам, я тут же вижу: Марья невеста, кровь с молоком, в глазах мерцает страх перед будущим. Ее былая красота не исчезла полностью, она все еще в этой комнате, как призрак. До чего же проще мне жилось всю жизнь: никогда не быть красивой – значит не бояться потерять красоту. Только мои ноги когда-то сводили мужчин с ума, а теперь я даже ногти подстричь не могу. С недавних пор Марья мне в этом помогает.

Коза спрыгивает с Марьиной кровати и идет к столу. Она кладет голову Марье на колени и косится на меня. Я отхлебываю суп, он чистый и соленый, как слезы. И я думаю, что не надо было Марье сюда приезжать. Дело не в радиации. Дело в тишине, которая ее отравляет. Марье место в городе, где можно каждый день браниться в булочной. А поскольку здесь ни у кого нет желания с ней ссориться, она себя теряет, пухнет и погибает.

Домов у нас на главной улице всего штук тридцать. Даже половина не заселена. Все знают всех, все в курсе, кто откуда, и я подозреваю, что каждый мог бы ответить, когда сосед ходит в туалет и как часто ворочается во сне. Это далеко не означает, что все тут липнут друг к другу. Люди, которые возвращаются в Черново, общества не ищут.

А вот деньги – веская причина. Жилье в Малышах, конечно, имеется, но в серых пятиэтажных хрущевках гнилые трубы, а на картонных стенах растет плесень. Вместо огорода там дворы с ржавыми качелями, остатки сломанной горки и ряд вечно забитых мусорок. Если хочется посадить помидоры, нужно купить загородную дачу, куда раз в сутки ходит переполненный автобус. Мне бы пришлось снимать квартиру, да и то пенсии хватило бы только на комнату у чужих людей. В одной комнате мне было бы тесно.