Алим Тыналин – Пятиборец 2 (страница 7)

Фехтование Крюков пробил несколько раз каждую неделю, не через субботу. В пензенском зале Лев Борисович, тот, что после первого боя не поверил что «само легло», взялся за меня всерьез.

Ставил против разных шпажистов, гонял на технику. Я работал, как привык в прошлой жизни, экономно, на чужой подготовке, ловил темп и встречал на начале атаки. Против юношей семьдесят первого, обученных классике с длинными красивыми комбинациями, это работало безотказно.

Лошадь осталась на заводском конном дворе. Тяжелые рабочие кобылы, не конкурного склада, но мне сейчас нужны посадка, баланс и руки, а не высота барьера.

Я ездил в леваде, отрабатывал переходы, остановки, повороты на одних шенкелях и весе, без повода. Конюх, приметив, как лошадь подо мной успокаивается, пускал меня без лишних слов.

Тетрадь под матрасом заполнялась столбцами по всем пяти графам, день за днем. Кривая по бегу и плаванию шла вверх ровно, по плану, без провалов.

Старт назначили на конец апреля, в Пензе, на той же базе областного совета «Трудовых резервов», где зимой шло троеборье. Только теперь полная программа, все пять дисциплин в два дня. Первое в области юношеское пятиборье для нашего возраста.

Ехали на том же желтом «ПАЗике», тем же трактом, но уже по весне. Снег сошел, поля чернели пашней, в низинах стояла талая вода, отражая серое небо. Крюков сидел впереди с папкой, в ней заявка по полной форме на пять дисциплин, медсправки и допуски.

Участников на пятиборье съехалось меньше, чем зимой на троеборье, всего четырнадцать человек. Полную программу собрать трудно, бег, плавание, стрельбу подготовит любая секция, а вот фехтование и конкур единицы.

Большинство приехало сильными в трех видах и слабыми или вовсе пустыми в двух. Воронов в их числе. Я встретил его на регистрации, в той же синей динамовской форме. Первый номер и явный фаворит.

Распорядок гласил, что в первый день будет фехтование и плавание, во второй конкур, стрельба и бег.

Зал с дорожками, судьи с электрофиксатором, аппарат я видел в этой жизни впервые, но знал назубок из прошлой. Бой на рапирах, по круговой системе, каждый до пяти уколов.

Тут и пошел первый разрыв между мной и фаворитами.

Воронов фехтовать почти не умел. Его натаскали наспех, за зиму, ровно чтобы научить держать оружие.

Стойка зажатая, рука деревянная, атака одна, прямая, без вариантов. Я снял его в три укола подряд, на встречных контратаках, не дав провести ни одного своего действия.

То же случилось с остальными. Большинство соперников держали рапиру первый сезон, классике их учили по верхам.

Я прошел фехтовальный круг, получив за все бои меньше всех уколов. Выиграл не силой, а головой и темпом, на чужих ошибках, ровно как учил Сазонов в той жизни и как ставил Лев Борисович в этой.

После фехтования я вышел в лидеры с большим отрывом по очкам. Тренеры у дорожки переглядывались, новенький из района, неизвестно откуда, одолел всех лидеров.

В тот же день, после обеда, прошли соревнования по плаванию. Двадцать пять метров, вольным стилем.

Тут Воронов отыграл свое. У него сила и тяга, поставленная с детства школа.

Он выиграл заплыв, я пришел вторым, проиграв ему секунды. Но техника, кувырковый поворот и ровный гребок держали меня в плотной группе призеров, и по плаванию я почти не потерял очков.

Двое-трое, кто силен в воде, подобрались по сумме ближе всего. Воронов сократил отставание, но в общем зачете я после первого дня все равно шел первым, фехтование дало слишком большой запас.

Вечером в гостинице при базе Крюков разложил на столе протокол первого дня, подсчитал карандашом отрыв. Сказал коротко:

— Завтра конкур и стрельба тоже будут твои. Бег можешь отдать, но сильно не разваливай. Держи план.

Утром второго дня мы очутились на конном поле. Лошади по жребию, каждому достается незнакомая, как и положено в пятиборье.

Тут не приведешь свою, не подгонишь знакомую. Дают чужую, и за короткую разминку надо с ней поладить.

Вот где обвалились почти все. Бег, плавание и стрельбу районные секции кое-как еще готовили, а конкур нет.

Это нелегко, посадить городского юношу на незнакомую лошадь и пустить на маршрут с барьерами. Половина участников до этого считанные разы сидела в седле.

Лошади чуяли неуверенную руку, шли тяжело, закусывали удила, обносили препятствия и сбрасывали темп. Воронов свой маршрут провалил начисто, лошадь под ним заупрямилась на втором барьере, обнесла, он набрал штрафных под завязку и едва дошел до финиша.

Мне досталась гнедая кобыла, нервная, она прижимала уши на хлопки. Я не повел ее сразу на разминочный барьер.

Сперва положил ладонь на холку, продавил мышцу медленно, по кругу, на низком ровном выдохе, без слов, постоял рядом с минуту, пока она не перестала переступать с копыта на копыто. Руки помнили это лучше всего, лучше всего остального в обоих жизнях. Кобыла успокоилась, повела ухом и приняла повод.

Маршрут я прошел чисто. Не быстрее всех, просто без провалов, в норму времени, на спокойном собранном галопе, поднимая лошадь на барьер, и придерживая повод над препятствием.

Чистый конкур на жеребьевочной лошади на этом старте сделал только я один. По конкуру у меня был лучший результат, и отрыв в общем зачете стал таким, что догнать меня за оставшиеся два вида уже стало почти невозможно.

У бровки поля стояли тренеры. Динамовский, что готовил Воронова, смотрел на мою езду, сложив руки, не отрывая глаз. Какой-то районный выскочка, из ПТУ «Трудовых резервов», пятнадцатилетний пацан чисто проводит лошадь там, где остальные сыплются.

После конкура мы отправились на тир. Стреляли из малокалиберной, лежа.

Тут я брал свое всегда, у меня хорошая школа, твердая рука, поставленная напильником и станком, жесткий хват без дрожи. Набил сорок семь из пятидесяти, лучший результат дня. Отрыв вырос еще больше.

Напоследок забег на полтора километра. Эту дисциплину мы заранее отдали Воронову, по плану, на чистой дистанции он сильнее, у него подготовка лучше.

Он и выиграл забег, ушел вперед метрономом, как зимой. Я держал свой темп по раскладке, интервальная тренировка дала прибавку в силах, я пришел не в середине, как в прошлый раз, а третьим, отдав лидеру уже не пятнадцать секунд, а восемь.

Но это уже ничего не решало. Запас, набранный фехтованием, конкуром и стрельбой, бег перекрыть не мог.

Протокол зачитывали в фойе, у того же стенда. Главный судья назвал суммы по местам. Первым огласил мою фамилию.

Первое место по области, по полному пятиборью. Кубок и грамота.

В фойе вышло короткое замешательство. Фаворит, динамовский Воронов, остался без призового места, его свалили конкур и фехтование, два вида, которых он толком не знал.

А выиграл неизвестный парнишка из района, взявший не лучшим результатом в одной отдельной дисциплине, он не был быстрейшим в беге или сильнейшим в воде, а тем, что собрал все пять дисциплин без провала. Не сыпался на переходах.

Тренеры стояли группой у стенда. Динамовский подошел к Крюкову, кивнул на меня и спросил негромко, я слышал краем уха:

— Откуда этот парень? Кто ему ставил фехтование и конкур? Это не районная школа.

Крюков ответил ровно, как отвечал всегда:

— Сам ставил. Парень головой берет.

Он не стал объяснять ни про периодизацию на тетрадном листе, ни то, чего сам не понимал в этом пятнадцатилетнем пацане. Забрал у меня кубок, посмотрел секунду, как зимой смотрел на грамоту, и вернул в руки.

— Цифры перепишешь в автобусе, — сказал он. — Поехали.

На обратном пути я открыл тетрадь. Пять граф, все заполнены, с местами и результатами. Внизу страницы Крюков своей рукой, когда брал тетрадь глянуть, уже подписал карандашом одно слово, без пояснений: «область взял».

Дорога шла та же. За окном тянулись черные весенние поля, талая вода в низинах, перелески уже с первой зеленью по опушкам.

После области меня заметили. Не сразу, но молва в спортивном мире распространяется быстрая.

К лету по «Трудовым резервам» уже знали, что в Сердобске у Крюкова растет пятиборец, который на первом же областном старте обошел всех, взяв конкуром и фехтованием. На районные и кустовые соревнования стали приезжать смотреть на меня. Имя пошло по картотекам тренеров.

Но за победой пошел и тот год, о котором в грамотах не пишут. Год ровной, тяжелой, не всегда благодарной работы.

Сперва я уперся в плато по бегу. Зимние интервалы дали быструю прибавку, я отыграл у Воронова семь секунд, а дальше встал.

Сколько ни добавлял отрезков, секундомер показывал одно и то же, неделя за неделей. Я знал по прошлой жизни, отчего так, организм адаптировался к нагрузке, привык, перестал отвечать на раздражители.

Лекарство от этого не увеличивать нагрузку, а смена раздражителя, длинные кроссы взамен отрезков на месяц, потом темповый бег, потом снова интервалы, но уже иначе. Я переписал план и сменил блок.

Крюков смотрел недоверчиво, привык, что нагрузку наращивают, а не меняют. Но через три недели секундомер сдвинулся с мертвой точки, плато прошло.

Потом перегруз. По весне я взял слишком плотно, не дал телу разгрузки после области, и оно реагировало.

Сперва вялость по утрам, тяжелые ноги, пульс в покое поднялся на пять ударов я мерил каждое утро, не вставая с койки, два пальца на шее и взгляд на секундную стрелку ходиков. В прошлой жизни это называли перетренированностью, в семьдесят втором году в районе такого слова не знали, гоняли через «не могу» и ломали ребят пачками.