Алим Тыналин – Пятиборец 2 (страница 6)

Две трудные дисциплины, фехтование с конным, пока оставались при мне без зачета, для себя, по субботам в Пензе да на заводском дворе.

Бег первым, на полтора километра, по дорожке манежа. Дорожка резинобитумная, в четыре круга с лишним на дистанцию, по виражам подсыпана опилками.

Двадцать два человека пустили общим забегом, и на первом же повороте сбилась толкучка: локти, чужие пятки перед носом, борьба за бровку. Я не полез в эту свалку.

Пропустил рвущихся вперед, ушел на вторую дорожку, в свою скорость, и повел ровно. Дыхание под шаг, вдох на три, выдох на три, стопа ставится мягко, под себя, толчок от носка. Бок не болел, плеврит за зиму забылся совсем, легкие тянули полной грудью без рези на глубоком вдохе.

Первый круг группа держалась кучей. Со второго пошло расслоение.

Воронов вышел вперед без рывка, плавно прибавляя на каждом круге по чуть-чуть, и побежал, как метроном, одинаковый мах руки, одинаковый накат, голова не качается, плечи не зажаты. Двое пензенских сели ему на пятки, я шел четвертым-пятым, держа их в нескольких метрах.

Прибавить и зацепиться за лидера не вышло, дыхание-то чистое, а ног на финишное ускорение не хватало. Объем у пензенских набран годами круглогодичной работы, а у меня за спиной полгода после района да зимние лыжи вместо настоящей беговой базы.

На последнем круге Воронов спокойно оторвался, я дотерпел темп до конца, не сбавив, и пришел в середине протокола. Лидеру отдал пятнадцать секунд.

Плавание следом, вольный стиль. Тут взрослая техника из прошлой жизни вытягивала то, чего не добирало тело.

С тумбочки ушел плоским входом, без глубокого захлеста, чтобы не гасить скорость под водой. Гребок длинный, до бедра, с высоким локтем на проносе, кисть входит чисто, без шлепка.

Выдох в воду носом, вдох коротким поворотом головы под руку, на третий гребок. Ноги работали ровно, шестиударно, от бедра, не разваливаясь.

У бортика кувырок без касания руками, за полметра до стенки группировка, переворот через голову вокруг поперечной оси, стопы встают на кафель, толчок, и выход стрелкой под водой на пару гребков. Многие районные так и не освоили этот поворот, тормозили у стенки маятником с касанием рукой, теряя на каждом развороте по полсекунды.

Воронов поворот делал чисто, как и я, тут мы шли вровень. Но на чистой воде сказывалась его тяга, плечи мощнее, ладонь загребает больше, и он понемногу уходил.

Я отработал без единого сбоя на выкате и проиграл ему восемь секунд, меньше, чем на беге. Голой техникой против силы всего не отыграть.

Стрельба последней, в тире комплекса, из малокалиберной винтовки ТОЗ, лежа, пять пробных и пять зачетных серий. Вот тут я брал свое.

Школа прошлой жизни, полгода работы с Крюковым и рука, поставленная за зиму напильником и токарным станком, сложились в одно. Я разложился на мате, выставил локти на ширину, утопил приклад в плечо, щеку положил на гребень.

Ремень затянут на левом предплечье, держит винтовку без участия мышц. Кисть легла на цевье жестко, мертвой хваткой, без той мелкой дрожи, что осенью гнала мушку по мишени.

Поймал прицельную, мушка ровно в прорези, под яблоко с просветом. Дыхание выровнял, на полувыдохе задержал, палец повел спуск плавно, без рывка, выстрел сам должен застать врасплох.

Хлопок, отдача в плечо, перезарядка затвором не отрывая приклада, снова дыхание, снова спуск. Пробоины ложились кучно, в центр и около.

Судья после зачетной серии объявил результат, сорок шесть из пятидесяти. Лучший в протоколе, выше Воронова на четыре очка.

Стрельба и вытащила меня вверх по сумме. Бег и плавание держали в середине, а стрельба подняла на второе место общим итогом. Первый Воронов. Разрыв по сумме небольшой, но он есть.

Протокол зачитывали в фойе, у вывешенной на стенде таблицы. Главный судья называл фамилии и места, ребята подходили получать призы.

За второе место мне досталась грамота. Кубок ушел Воронову.

Картонный лист с типографской рамкой, гербом и виньетками, вписанные от руки чернилами фамилия, дисциплина, место, дата. Я взял и сказал спасибо.

Крюков стоял рядом. Забрал у меня грамоту, посмотрел на нее секунду, без выражения, вернул в руки.

Достал из кармана блокнот и карандаш. Раскрыл, что-то подсчитал, сверяясь с вывешенным протоколом, написал в столбик. Вырвал листок и протянул мне.

Три строки. Разрыв с первым местом по каждой дисциплине.

Бег — минус пятнадцать секунд.

Плавание — минус восемь секунд.

Стрельба — плюс четыре очка.

Я смотрел на цифры. Сухой расклад, без слов, где проиграл, где выиграл, сколько отыгрывать. Стрельба уже сильнее, бег и плавание надо тянуть, там объем и сила, там зимней работы мало.

Крюков убрал блокнот в карман.

— В следующий раз будешь первый, — сказал он. Развернулся и пошел к остальным, собирать команду к автобусу.

Обратно ехали на том же «ПАЗике». Стемнело рано, в окнах опять потянулись поля, снег, черные перелески, теперь в обратную сторону. Сенькин дремал, как и утром.

Я не стал смотреть в окно. Достал из сумки тетрадь, открыл на странице с зимней таблицей, пристроил на колене.

В тряском свете плафона переписал три цифры с листка Крюкова в свои столбцы. Карандаш прыгал на ухабах, буквы выходили кривые, но разборчивые.

Дорога шла та же, что и утром. Только теперь я смотрел в тетрадь, а не в окно.

Где-то на середине пути Крюков поднялся со своего места у кабины, прошел по качающемуся проходу, держась за поручни спинок, и сел напротив, через проход. Папку с протоколами оставил впереди, в руках только блокнот.

— Цифры переписал? — Он глянул на тетрадь у меня на колене.

— Конечно.

— Тогда слушай дальше. — Он раскрыл блокнот на закладке. — Второе место по троеборью это потолок того, что мы с тобой наработали. Бег и плавание скоро выровняем, объем дадим на стадионе и в воде. Стрельбу держи. Но смотреть надо вперед.

Автобус тряхнуло на переезде, лязгнули рельсы под колесами. Крюков переждал, не сбившись.

— Весной областной совет ставит юношеский старт по полному пятиборью. Первый раз по области для нашего возраста. Пять видов, бег, плавание, стрельба и сверх того фехтование и конный. — Он постучал карандашом по странице. — Те самые два, что мы с тобой возим в стол по субботам. На троеборье они тебе не считались. На пятиборье пойдут в зачет.

Я смотрел на него. Расклад складывался сам собой, без объяснений.

— Воронов выйдет? — спросил я.

— Выйдет на три вида, как привык. — Крюков закрыл блокнот. — А фехтовать и сидеть в седле ему негде, секции в его ПТУ нет, как и у нас в районе. Тут у тебя фора. Кто соберет все пять зачетов, тот и заберет медаль. — Он помолчал, посмотрел в темное окно, потом на меня. — Готовлю тебя туда. Будешь стартовать по полной программе. Зиму на это и положим.

Встал, придержался за поручень, пошел обратно к кабине. У своего места обернулся, добавил, уже громче, через гул мотора:

— С понедельника меняем план. Фехтование и лошадь не по субботам, а всерьез.

И сел вперед, к водителю.

Я опустил глаза в тетрадь. Автобус шел сквозь темноту, фары щупали пустой зимник, за окном тянулись все те же поля и черные перелески.

Глава 4

Первая победа

С понедельника план поменялся, как Крюков и сказал в автобусе. Фехтование и лошадь перестали быть субботней забавой для себя, встали в общий счет наравне с бегом, плаванием и стрельбой.

Неделя уплотнилась до отказа. Утром теория и мастерские, без поблажек, слесарное дело никто не отменял, обучение специальности шло своим чередом. После обеда тренировки, по две дисциплины в день, с чередованием, чтобы нагрузка ложилась на разные группы и одно не мешало другому.

Главное, что я взял из прошлой жизни и чего в Сердобске зимой семьдесят первого не знал никто, это раскладка. Не «бегай больше, плавай больше», а периодизация.

Разбивка зимы на циклы по неделям, с чередованием тяжелых и легких, с подводкой к старту. Объемная база в начале, потом работа над скоростью, в конце короткая разгрузка перед соревнованиями.

Советская наука к этому только подбиралась, методику нагрузок по циклам разрабатывали в институтах, а до районного ПТУ она дошла бы еще лет через десять. Я расписал себе зиму вперед на тетрадном листе, по неделям, и показал Крюкову.

Крюков долго и молча смотрел листок. Потом спросил:

— Откуда взял?

— Вычитал, — ответил я. Что отчасти правда, в той жизни я читал это, и не раз.

Он не поверил, как и тренер по фехтованию раньше. Но листок не вернул, оставил себе и переписал в свой блокнот. С того дня вел меня по этой раскладке, проверяя секундомером, держится ли план.

Бег я потянул вверх через интервалы. Не ровный долгий кросс, какой бегали все вокруг, а отрезками.

Триста метров в полную силу, потом трусца на восстановление, и снова триста, по числу повторов из плана. На стадион «Труд» зимой не выйдешь, дорожка под снегом, поэтому работал в манеже, когда давали время, или на расчищенной площадке у спортзала.

Интервальная работа поднимала скорость быстрее долгого кросса, организм учился терпеть закисление и выносить отрезок за отрезком. Те самые минус пятнадцать секунд против Воронова я отыгрывал тут, по триста метров за раз.

Плавание шло в заводском бассейне, теперь не два, а три раза в неделю. Скорость у меня держалась на технике, я добирал ее отрезками на время, с паузами по секундомеру. Стрельбу держал стабильно, сорок шесть-сорок семь очков, тут запас имелся.