Алим Тыналин – Пятиборец 2 (страница 32)

— Двадцать штрафных, — сказал Никитин. Он уже видел протокол через судью у бровки, ему передали сразу после моего финиша.

— Это все на пятом попутал.

— Да видел я. Почему он встал?

Я подумал. Не торопился с ответом. Никитин любил, когда отвечают не по инерции, а после паузы.

— Я торопил его на подходе. — Я говорил, восстанавливая в памяти момент. — За четыре темпа до прыжка я подобрал повод короче, чем нужно. Я готовился к его резкому прыжку, он на первом препятствии прыгнул выше, чем я ожидал, и я потерял баланс. На оксере я подсознательно ждал того же и подобрал кисть. Гранат почувствовал, что я зажат и не доверяю ему. Он мне ответил тем же, перестал доверять моей подсказке. На оксере, на широком препятствии, где нужно идти на полной воле, это и сработало против меня. Он встал.

— А как прошло на повторном заходе?

— На повторном я отдал повод, не торопил шенкелем, дал ему самому подобраться. Пожтому он прыгнул чисто.

Никитин помолчал.

— На сегодня свободен. Стрельба завтра в десять, в тире «Динамо». Бег послезавтра, в семнадцать, на «Локомотиве». Расписание знаешь.

— Да, я в курсе.

— Тогда иди в общежитие. Не задерживайся.

Он закрыл папку и спрятал подмышку. У выхода из манежа Степан Трофимович вел Граната по проходу обратно в денник.

Я остановился и проводил их глазами. Жеребец прошел мимо меня, глянул в мою сторону одним правым глазом.

Не остановился, не повел ухом. Просто посмотрел и прошел дальше.

Это уже больше, чем когда я только зашел в денник полтора часа назад. Тогда он смотрел на меня боком, прижав уши. Сейчас уже прямо, как смотрят на знакомого, без напряжения.

Степан Трофимович завел его в денник и прикрыл щеколду.

Я вышел из манежа на улицу. Шел мелкий, ровный снег, по дороге к остановке трамвая лежали тяжелые сугробы, налетавшие за день. У ворот стояло несколько машин, в основном тренерские «Москвичи». Я пешком отправился к остановке.

Глава 16

Зональные

Вечером после конкура я добрался до общежития к восьми. Архипов на тренировке у Бородина, в комнате никого.

Я разделся, сходил в общую кухню, нагрел чайник, заварил из своего пакета чая со смородиновым листом, мать прислала с последней посылкой, в декабре.

Сел за стол и открыл тетрадь.

Тетрадь моя по пятиборью к концу декабря уже занимала больше половины общего объема, сто исписанных страниц из двухсот.

Я отлистал на страницу зонального старта, заведенную еще до выезда. На странице три столбика, по три дня соревнований. Первые уже заполнены, страница частично исписана.

Я перечитал свои записи, чтобы вспомнить ход событий перед записью второго дня.

Фехтование и плавание.

Фехтование шло в зале ДЮСШ, где я два года тренировался у Льва Борисовича два года. Восемнадцать участников, круговая система с двумя группами по девять. В моей группе из заметных был только горьковский шпажист Голубев, девятнадцати лет, мастер спорта международного класса по фехтованию на шпагах, переведенный на пятиборье год назад.

Шпажист, не рапирист, для пятиборья имеет преимущество, на современном уровне фехтуют именно шпагами, а не рапирами, как у нас на областных юниорских.

У шпаги другая техника, длиннее клинок, нет приоритета атаки, любое касание идет в зачет. Я с рапиры на шпагу еще не перешел, на пензенском зональном меня поставили работать рапирой, по решению судейской коллегии для упрощения программы юниоров.

Но на следующем зональном или на РСФСР шпага уже будет обязательна. К этому надо готовиться.

У меня восемь побед из восьми. Голубева я взял со счетом пять-три, через провал атаки и встречу.

Уколы сначала отдавал, Голубев взял три, в каждом на его проходе после моего отступления. Основной прием у него это длинный выпад в полную руку, она у него длиннее моего сантиметров на двадцать.

Контратака в двойной темп с ним сработала два раза, оба раза не в мою пользу по приоритету. С Голубевым на шпаге будет иначе, приоритета нет, двойные считаются обоим.

Плавание шло во второй половине дня, в бассейне на двадцать пять метров, пензенском, на «Локомотиве», не на «Суре». Малая вода, привычная мне, три поворота на сто метров.

На первой дорожке красовался кировский пятиборец Ермолаев, низкорослый, с короткой тягой, не сильный пловец. По соседней шел все тот же горьковский Голубев. После фехтования он шел вторым по сумме, я первым.

В итоге вышло время 1.02.7 у меня. 1.02.1 у Голубева. Отдал шесть десятых миллисекунд.

Малый бассейн кувырки чистые, не в кувырках разница. Голубев сильнее плечом, тяга длиннее. Это его возможности, не мои. Взять на повороте в большом бассейне это моя школа.

Двое из тридцати пензенских ребят за обедом подходили, спрашивали про Голубева. Я отвечал коротко, по делу.

Один из них Лебедев, тот самый из сентябрьского первенства, он бежал в моей группе и взял третье место по сумме, приставил ладонь к уху и слушал внимательнее, чем ждали.

После первого дня я шел первым. Голубев второй. Разрыв в очках по ЕВСК около десяти.

Это вся ретроспектива первого дня. Я перевернул страницу, взял шариковую ручку, заменив перо на ручку после Кузнецка, Никитин разрешил для скорости, пером у меня получилось медленно и записал свои впечатления.

После конкура я по сумме все еще первый, но запас от Голубева сократился. Считал по таблице ЕВСК на коленях, было плюс десять, стало плюс четыре.

Минимум для уверенной победы не меньше пятнадцати, по словам Никитина. Сейчас у меня четыре.

У нас впереди два вида стрельба и бег. По стрельбе у меня преимущество, по бегу Голубев сильнее, у него физика мощнее и шаг длиннее, дистанцию полтора километра он закрывает за четыре минуты тридцать восемь. У меня четыре пятьдесят два.

Расчет, чтобы выиграть зональный, нужно по стрельбе взять у Голубева минимум двенадцать-четырнадцать очков, по таблице ЕВСК. То есть отстрелять не меньше сорока пяти из пятидесяти при его обычных сорока двух. По бегу отдать ему не больше десяти секунд.

Стрельба завтра, из винтовки, в десять. Не пистолет, на зональных юниоров пока еще винтовка. Это в мою пользу, пистолет у меня еще полтора месяца не выйдет на уровень.

Закрыл тетрадь. Допил чай. Лег в десять, как и привык.

Долго не мог уснуть. Перед сном проиграл в голове два момента, когда Гранат встал у оксера, и счет в очках.

Два темпа до отрыва, кисть зажата. Десять очков, четыре стало. Теперь надо отстрелять сорок пять из пятидесяти, не меньше.

Заснул около полуночи.

В тир «Динамо» приехал в девять тридцать. Двадцать минут на пристрелку, в десять старт зачетной серии.

Зачет на зональных юниорах это двадцать выстрелов из малокалиберной винтовки, по неподвижной мишени, дистанция пятьдесят метров, лежа с упора. Это юниорская упрощенная программа, не из пистолета по передвигающейся мишени.

Винтовку юниоры держат до перехода на взрослый зачет, а взрослый зачет начинается с восемнадцати. Харченко в тире не было, он отвечал за пистолетную программу, винтовкой на юниорских зачетах занимался другой тренер, старший Захаров из «Локомотива».

Я с ним работал по пятницам по винтовочной программе, наряду с пистолетной у Харченко. Захаров спокойный, военной выправки, седой, с медалями на лацкане пиджака, по обычаю не носимыми, но я знал, что они у него есть.

Я разложился на огневом рубеже. Мат казенный, новый, с зеленой подкладкой.

Ремень захлестнул на левом предплечье, утопил приклад в плечо, утопил щеку на гребень. Винтовка казенная, ТОЗ, досталась мне по жребию номер семь.

Сделал пять пробных. Первый в восьмерку, вверх и влево.

Винтовка пристреляна не под меня. Поправил целик, три щелчка вниз, два вправо. Второй в девятку, чуть выше центра. Еще щелчок вниз. Третий десятка, в центр. Четвертый десятка. Пятый десятка.

Пристрел взят. Винтовка пошла.

В соседней позиции номер шесть лег Голубев. Он на стрельбу выходил из той же группы заплыва, что и я.

В тот же момент я услышать что-то странное.

С позиции номер пять, рядом с Голубевым, послышался металлический стук, кто-то из соседних участников открывал и закрывал затвор не на своей винтовке, а на патроне для проверки. Стук был нерегулярный, но в ритме моей задержки дыхания между прицеливаниями.

Раз за разом, в самый момент моей задержки.

Это не намеренно. У стрелка с пятой позиции казенный патронташ, патроны лежали не плотно, при движении гремели. Стрелок этот куйбышевский, по фамилии не помню, моложе меня на год, нервный, с непоставленной рукой, постоянно перепроверял патроны.

Он не знал, что мешает соседям. Это его привычка из ДОСААФ, где стреляют группой, в гуле, и звук одной из позиций тонет в общем шуме.

Тут на зональном юниорском старте, при шести позициях и судье у каждого второго стрелка, стояла тишина. Его стук пробивал ее.