Алим Тыналин – Пятиборец 2 (страница 3)

Глава 2

Первая зима

Снег лег в начале ноября, сразу и плотно. За одну ночь двор ПТУ, мастерские, котельная и труба, все ушло под белое покрывало.

Утром дворник скреб лопатой дорожку от общежития к учебному корпусу, и скрежет железа по льду слышался от самого крыльца.

Крюков перевел секцию на лыжи в первую же неделю.

Лыжная база стояла при заводе, за стадионом, на краю соснового поселка. Длинный дощатый барак, выкрашенный в коричневое, с печкой-голландкой внутри и стойками для лыж вдоль стен.

От печки и от лыж шел один общий дух, горячая смола, парафин, разогретая мазь. Стоило открыть дверь, как этот смоленый запах накрывал с порога, густой, сладковатый, въевшийся в доски за годы.

Лыжи выдавал кладовщик из подсобки, под запись в тетрадь. Деревянные, березовые, с просмоленной скользящей поверхностью, с желобом по центру.

Крепления кожаные, ремешковые, носок ботинка в скобу, пятку прихватывает ремень через щиколотку, затягиваешь пряжку. Ботинки лыжные, кожаные, на жесткой подошве с рантом под скобу. Палки бамбуковые, с кожаными петлями и большими кольцами из гнутого прута, оплетенными ремешком.

— Мазь по погоде, — сказал Крюков в первый день, выставив на лавку набор баночек и плоских брусков в обертке. — Сегодня минус восемь, снег сухой. Берешь фиолетовую, на холод. Натираешь колодку под ботинком, растираешь пробкой докрасна, чтоб легло ровно.

Он показал, как держать брусок, как тереть пробкой вдоль и поперек, разогревая мазь до матового блеска. Под колодку, на держание, мазь потверже.

На носок и пятку, на скольжение, парафин помягче, его грели над печкой и растирали тряпкой.

Я натер колодку, как показал Крюков. Снаружи, у барака, проверил на укатанной лыжне, оттолкнулся и прокатился.

Лыжа держала на отталкивании, не проскальзывала назад, и чисто катила вперед. Мазь подобрана верно.

Кросс шел по лесу, по накатанной заводской лыжне, петлей в пять километров с двумя подъемами и спуском к реке. Крюков пускал нас группой, с интервалом, сам стоял на старте с секундомером и записывал время на круге.

Снег первый, сухой, скрипел под лыжами. Морозный воздух обжигал горло на вдохе, оседал инеем на воротнике и на бровях.

Я шел попеременным двухшажным ходом, толчок ногой, мах противоположной рукой, прокат на одной лыже, перенос веса. Дыхание ровное, на два шага вдох, на два выдох.

Плеврит к ноябрю прошел без следа, ни боли при глубоком вдохе, ни кашля. Грудь работала в полную силу, легкие забирали холодный воздух жадно и без помех.

На подъеме переходил на «елочку», разводя носки лыж в стороны, ставя на внутренние ребра, чтобы не сползать. Колотил коротким частым шагом в гору, налегая на палки.

На спуске к реке садился в стойку, лыжи в колее, палки под мышки, и летел вниз, придерживая равновесие коленями.

Сенькин шел впереди. Лыжник он отличный, прошлой зимой ездил от училища на область по гонкам, ход у него поставленный, экономный, без лишних движений.

Я держался за ним, отставая на круге секунд на сорок. Кросс на лыжах для меня замена бегу, набор общей выносливости на зиму, пока стадион под снегом. Скорость потом придет, дыхалка у меня теперь чистая.

Крюков на финише щелкал секундомером, заносил время в блокнот, против каждой фамилии. Мне сказал коротко:

— Ход сырой, но дыхание ровное. Зимой накатаешь. Завтра тоже самое, плюс круг.

К середине ноября у меня выстроился весь недельный круг. Не четыре дисциплины из старого объявления на стенде ПТУ, а полное пятиборье.

Крюков, разобравшись, к чему я готовлюсь на самом деле, не стал отговаривать. Наоборот, помог договариваться.

Лучшая поддержка конечно от базы «Трудовых резервов». Тут не колхозный «Урожай» с палкой из орешника у амбара и кирпичом на вытянутой руке.

Это стадион, бассейн при заводе, тир ДОСААФ, лыжная база, инвентарь под запись, тренер с секундомером и блокнотом. Параллельная спортивная вертикаль работала на полную, и я в нее наконец вошел.

Занятия по бегу я закрывал через лыжи. Зимой пока так, по весне будут тренировки на дорожке стадиона.

Плавание шло в заводском бассейне, двадцать пять метров, шесть дорожек, в том самом, где на районе я взял второе место. Два раза в неделю, по абонементу через ДСО, в общие часы для учащихся ПТУ.

Хлорка, эхо под потолком, крашеные стены с потеками. Взрослая техника тут работала в полную силу, длинный гребок, высокий локоть, выдох в воду, и я легко брал метры.

Стрельба в подвале ДОСААФ, из малокалиберной ТОЗ-8, два раза в неделю. Совместно с ПТУ через тот же ДОСААФ, по договоренности. Рука после месяца в мастерской жестко легла на цевье, мушка стояла в прорези без дрожи.

Остались две дисциплины, без которых нет пятиборья, но в районной программе они не водились. Фехтование и верховая езда.

С лошадьми вышло проще. При том же заводе держали подсобное хозяйство, конный двор для развозки и хозяйственных нужд, три рабочие лошади и пара под седлом для объездчика.

Крюков знал тамошнего конюха, договорился, чтобы меня пускали по выходным помогать с лошадьми и ездить верхом в леваде. Лошади тяжелые, рабочие, никакого конкурного склада, но мне сейчас и не прыжки нужны, а посадка и чувство лошади.

Это у меня и так было, мышцы помнили с прошлой жизни. Я садился в седло, и кобыла под мной успокаивалась через минуту, чуяла ровную руку и колено.

С фехтованием оказалось труднее всего. Секции в районе нет, и взять негде. Но Крюков, порывшись в связях по «Трудовым резервам», нашел в Пензе, в областном центре, при обществе зал, где занимались шпажисты и рапиристы.

Договорился, чтобы раз в две недели, по субботам, меня туда возили на областном автобусе, на уроки. Снаряжение там казенное, маска, нагрудник и клинок.

В первую субботу тренер в пензенском зале дал мне рапиру, поставил в стойку, показал боевую позицию. Ноги согнуты, корпус вполоборота, вооруженная рука впереди.

Объяснил выпад, шаг и защиту. Я выполнял с первого показа чище, чем полагалось новичку, тело само ложилось в стойку, рука легко держала клинок, кисть отрабатывала перевод без скованности.

Тренер, Лев Борисович, сухой человек лет пятидесяти, в потертой фехтовальной куртке поверх свитера, остановил отработку выпада через десять минут. Подошел, забрал у меня рапиру, повертел в руке и вернул.

— Хват слишком грамотный для новичка, — сказал он. — Пальцы лежат правильно. Указательный и большой ведут клинок, остальные придерживают. Кто ставил?

— Никто. Само легло.

Он усмехнулся и подозвал из угла зала парня в полной экипировке. Высокий, плечистый, лет восемнадцати.

— Гена, разомнись с новеньким. Не в полную, на технику. Посмотрим, что там у него «само легло».

Гена оказался первым номером секции. Чемпион области среди юношей по рапире за прошлый год, диплом под стеклом висел тут же, на стенде у входа. Он надел маску, отсалютовал клинком небрежно, как салютуют заведомо слабому, и встал в позицию.

Я надел маску. Сразу почувствовал запах казенной экипировки, пота и металла из-под сетки.

Встал напротив, поднял клинок, отсалютовал как положено, без небрежности. Лев Борисович отошел к стене, скрестил руки и смотрел на нас.

Тело у меня пятнадцатилетнее, тощее, с короткой рукой и слабым плечом. По физике я Гене проигрывал вчистую, он выше, длиннее в выпаде, сильнее в кисти.

Но в голове у меня сидел опыт взрослого пятиборца, тридцать с лишним лет дорожки, тысячи боев, и сверх того то, чего в семьдесят первом году не знал еще никто. Методика, наработанная десятилетиями вперед. Будущее понимание темпа, дистанции и работы на чужих ошибках.

В семьдесят первом советская школа рапиры строилась на классике. Длинные комбинации, многоступенчатые атаки с двумя-тремя финтами, обильная игра клинком, поиск соединения.

Красиво, академично и предсказуемо. Я знал, куда эта школа придет через двадцать лет, к чему сведется в итоге, когда электрофиксатор и видеоповтор выжмут из боя всю лишнюю красоту. Все придет к экономии движения, к захвату темпа, к контратаке на подготовку.

Первый обмен я отдал нарочно. Гена пошел в атаку, как его учили. Батман по моему клинку, прямой, в горизонтальной плоскости, чтобы выбить оружие в сторону, потом финт в грудь и перевод вниз, под руку.

Классическая комбинация в три темпа, поставленная намертво. Я принял ее правильной защитой, отступив на полшага, и не стал отвечать. Дал уколоть себя слегка, в край нагрудника.

— Один — ноль, — обронил Лев Борисович от стены.

Но я не зря отдал укол. Я смотрел не на клинок, а на то, как Гена готовит атаку.

И увидел главное, он каждый раз начинал одинаково. Перед батманом у него чуть проседала задняя нога, плечо уходило назад на полвершка, набирая замах.

Микродвижение, привычка, вбитая годами тренировок. Тело его само объявляло атаку за долю секунды до начала.

В девяносто пятом году такую привычку тренер выбил бы из ученика за неделю видеоразбором. В семьдесят первом ее никто не заметил, потому что незачем, перед противником она терялась в красоте комбинации.

Второй обмен я построил на этом.

Гена двинул заднюю ногу, плечо пошло назад. Я не стал ждать его батмана и финтов.

В самом начале его подготовки, в тот единственный темп, пока он замахивался, я сделал контратаку на подготовку. Короткий выпад с переводом, кисть увела острие из-под его клинка, минуя соединение, которое он искал.