Алим Тыналин – Пятиборец 2 (страница 2)

За окном кочегар вышел из котельной с ведром шлака, высыпал в железный короб у стены. Дым из трубы на минуту сделался гуще, потом опять опал до бледной струйки.

В шесть я спустился на ужин. Столовая помещалась на первом этаже учебного корпуса, в торце, окнами во двор.

Длинные столы в два ряда, накрытые клеенками в красно-белую клетку. По столам алюминиевые солонки, граненые стаканы стопками, нарезанный хлеб на тарелках. От раздачи тянуло паром и запахом перловки с тушеным луком, поверх него котлетный дух с пригоревшего противня.

Я взял с горки алюминиевый поднос, влажный после мытья, и стопку посуды. Встал в очередь вдоль стальной направляющей. Парни впереди передвигали подносы по поручню, переговаривались и гремели крышками мармитов.

Раздатчица в белом халате и косынке работала молча и быстро, без лишних слов. Черпаком из бачка плеснула в миску щи, поверх ложку сметаны размешивать не стала.

На второе вилкой переложила котлету, рядом навалила перловку, прижала ложкой. Компот из сухофруктов уже стоял в стаканах на краю стойки, бери сам. Я взял два хлеба с тарелки, белый и черный.

Сел с краю, за наполовину пустой стол. Котлета оказалась жесткой, с хлебом пополам, перловка склеилась, но горячая, и масла в ней хватало.

Я ел не спеша, до конца. Крюков сказал правильно, еда сейчас нужнее тренировки. Доел перловку до последней крупинки, хлебом собрал с миски жир. Компот выпил, разварившиеся груши и яблоки из стакана выловил и съел.

Вечером, перед отбоем, я достал из тумбочки тетрадь. Открыл на новой странице, разгладил ладонью разворот. Карандашом провел сверху черту.

Записывать пока нечего. Цифр нет, замеров нет и две недели не будет. Один разрыв между тем, что есть, и тем, к чему идти.

Закрыл тетрадь. Сунул под матрас, к стенке, как привык.

За окном в котельной с гулом тянула топку. Трубы парового отопления в углу комнаты прогрелись, чуть слышно потрескивали на стыках, отдавая тепло. Сенькин уже спал, лицом к стене, подтянув одеяло к плечу. Учебник лежал на тумбочке корешком вверх, заложенный карандашом.

Я разделся, лег. Сетка просела, пружины звякнули и затихли.

Зачислили меня в конце сентября, после диктанта и математики, после собеседования с директором Иваном Тимофеевичем. Группа слесарей-инструментальщиков, первый курс, тридцать два человека. С первого октября я вошел в общий распорядок.

Подъем в семь, по звонку дежурного на этаже. Зарядка во дворе, потом столовая. К восьми тридцати в учебный корпус, на теорию.

Первые часы шли теоретические предметы. Черчение в кабинете с кульманами вдоль окон, на длинных столах с наклонными досками.

Преподаватель, сухой старик в нарукавниках поверх пиджака, ставил на доске задание и ходил между рядами, проверяя, как мы держим рейсшину. Чертили карандашом на ватмане, линии тонкие и толстые, по ГОСТу.

За кривую линию или жирную обводку осевой он молча стирал работу резинкой и заставлял переделывать. Я научился затачивать грифель лопаткой на мелкой шкурке, чтобы линия выходила ровной по всей длине.

Технология металлов в соседнем кабинете. Преподаватель с указкой у плаката, на плакате диаграмма железо-углерод, кривые и фазы, подписанные от руки.

Виды сталей, маркировка, что значат буквы и цифры в обозначении. Закалка, отпуск, отжиг. Я записывал в тетрадь, как все, хотя половину знал и так из прошлой жизни, из разговоров с оружейниками и механиками по инвентарю.

Материаловедение, технические измерения. Микрометр, штангенциркуль, как снимать показания по нониусу, как читать сотые доли миллиметра.

Преподаватель пускал по рядам штангенциркуль и кольцо известного размера, каждый замерял и называл цифру вслух. Кто ошибался больше чем на пять сотых, замерял заново.

После обеда начинались мастерские. Вот тут и начиналось настоящее обучение.

Слесарная мастерская помещалась в пристройке, длинное помещение с верстаками в два ряда вдоль окон. На каждом верстаке тиски, чугунные, тяжелые, с насечкой на губках.

Рядом тиски соседа, потом следующего, через всю стену. Над верстаками щиты с инструментом, обведенным черной краской по контуру, чтобы видно, чего не хватает.

Напильники разной насечки, ножовки, зубила, кернеры, чертилки. Пол цементный, посыпанный опилками для впитывания масла. В воздухе висел запах металла, машинного масла и горелой стали от точила в углу.

Мастер производственного обучения Иван Васильевич, грузный человек лет шестидесяти, в синем халате поверх рубахи, ходил между рядами с заложенными за спину руками. Говорил мало.

Подходил, смотрел, как ты держишь напильник, поправлял локоть или разворот корпуса, шел дальше. Слишком долгие раздумья при работе он не жаловал.

— Ты тут не думай, — сказал он мне на третий день, остановившись у моего верстака. — Думать после будешь. Тут руки должны знать. Голова мешает.

Первое задание простое и оттого злое. Опилить чугунную заготовку в правильный кубик, грань к грани под угольник, по разметке.

Допуск Иван Васильевич давал десятые доли, проверял угольником и щупом на просвет к окну. Видел щель, тогда возвращал.

Я зажимал заготовку в тиски, брал драчевый напильник, длинный, с крупной насечкой. Становился, как поставил мастер: левая нога вперед, корпус развернут, локоть прижат.

Движение от плеча, всем корпусом, нажим на ходе вперед, на возврате напильник идет вхолостую. Туда с нажимом, обратно вхолостую. Туда-обратно. Сотни раз за час.

Стружка металла сыпалась на верстак, мелкая, серая, забивалась под ногти, в складки кожи на ладонях. К концу дня руки в металлической пыли, не отмываются простым мылом, только хозяйственным с песком, на вахте у умывальника. Под ногтями серая кайма, сколько ни три.

После драчевого шел личной напильник, мельче насечкой, потом бархатный, для чистоты поверхности. Грань выходила гладкая, блестящая. Иван Васильевич прикладывал угольник, смотрел на просвет и прикладывал щуп.

— Вот эту грань еще на полрыски сними, завалил угол. Тут горбит.

И я снимал. Опять то же движение, локоть прижат, нажим на ходе вперед.

Через две недели меня пустили к станкам. В мастерской их стояло восемь, в торце помещения, токарно-винторезные, под номером 1К62.

Тяжелые, литые, на чугунных тумбах, окрашенные в серо-зеленый цвет. Над каждым лампа на кронштейне.

Когда мастер пустил станок в работу для показа, тот загудел низко и ровно, как маленький трактор на холостом ходу. Электродвигатель в десять киловатт, ремень на шкивах, коробка скоростей.

Иван Васильевич переключил рукоятки на передней бабке, шестерни в коробке сменили зацепление с лязгом, шпиндель пошел медленнее. Скоростей у станка много, от самой малой, чуть за десяток оборотов, до двух тысяч в минуту, под разный диаметр и материал.

— Заготовку в патрон, — показывал мастер. — Зажал тремя кулачками, проверил биение. Резец в резцедержку, по центру, по высоте под линию центров. Подача вот этой, обороты вот этой. И не лезь пальцами, пока крутится.

Я зажал пруток в патрон, торцевым ключом, с натягом. Подвел резец, включил подачу.

Стружка пошла из-под резца витой синеватой спиралью, горячая, падала на станину и в поддон. Запах горячего металла и масла.

Станок гудел под руками, чуть подрагивал. Я держал рукоятку поперечной подачи, подавал резец на доли миллиметра, снимал стружку слой за слоем, мерил штангенциркулем, опять подавал.

Плеврит к этому времени отступил. Через две недели режима, прогулок и дыхательных, температура вечером встала на тридцать шесть и шесть и держалась.

Кашель по утрам пропал. Глубокий вдох пошел без боли в боку, ребра справа расправлялись свободно. Я снова дышал полной грудью, ровно, на четыре счета.

Крюков, как обещал, через две недели вернул меня в зал. Дал нагрузку осторожно, сперва только разминка и техника, потом замеры.

И на стрельбе в тире, в первый же контрольный отстрел, цифры пошли вверх против сентябрьских.

В сентябре, на районе, у меня дрожали руки на огневом рубеже, остаточный плеврит давал мелкий тремор, первый выстрел тогда ушел в молоко. Двадцать пятого октября, на контрольном отстреле в подвале ДОСААФ, рука легла на цевье иначе. Жестче.

Кисть держала винтовку плотно, без мелкого качания мушки в прорези. Я выложил локти на доску, поймал прицельную линию, и она стояла. Не плыла, не подрагивала, стояла на черном круге, как приклеенная.

Сорок шесть из пятидесяти. Против сорока одного в сентябре.

Крюков посмотрел в зрительную трубу, потом на мои руки, записал в блокнот.

— Что с хватом сделал? — спросил он. — Рука другая стала.

Я ответил, что хожу в мастерскую, по четыре часа после обеда. Напильник, тиски, потом станок.

Крюков кивнул, как будто это все объясняло. Записал что-то еще.

Напильник за месяц поставил кисть. Сотни движений в день, нажим на ходе вперед, удержание корпуса, локоть прижат, все это укрепило предплечье и кисть так, как не укрепит ни один эспандер в зале.

Хват сделался жестким, пальцы держали цепко, а мелкие мышцы, отвечающие за тонкое усилие на спуске, перестали дрожать под нагрузкой. Работа с металлом, которую я брал ради специальности и стипендии, заодно ставила мне руку стрелка.

Я убрал винтовку в пирамиду, сдал патроны судье под роспись. Под ногтями стояла все та же серая металлическая кайма, отмытая до половины. Завтра в мастерской прибавится еще больше. Оказывается, физическая работа тоже помогала достичь цели.