Алим Тыналин – Промышленный НЭП (страница 54)

— Плюс выступления передовых рабочих в поддержку ССЭС, — добавил я. — Нам нужна массовая поддержка снизу.

— Согласен, — кивнул Вознесенский. — А я займусь разработкой конкретных механизмов внедрения новой системы. Типовые положения о хозрасчете, нормативы материального стимулирования, методики оценки эффективности. Все это должно быть предельно ясным и понятным для исполнителей на местах.

Мы все трое замолчали, ощущая масштаб стоящей перед нами задачи. Перестроить экономику огромной страны, преодолеть инерцию государственной машины, сломить сопротивление многочисленных противников, все это казалось почти невозможным. И все же…

Глава 25

Хлебный фронт

Докладная записка легла на мой стол мартовским утром 1932 года. Небо за окном кабинета в здании Совнаркома висело низкое, серое, будто придавливая Москву тяжелым свинцовым одеялом. Редкие снежинки кружились в воздухе, не желая признавать приход календарной весны.

Я взял документ, помеченный грифом «Совершенно секретно», вчитываясь в сухие строки аналитического отчета Наркомзема. По мере чтения тревога усиливалась, превращаясь в настоящую панику.

«…критическая ситуация с посевным материалом в основных зерновых районах… падение поголовья тяглового скота в Поволжье на 42%… массовое бегство крестьян из колхозов на Северном Кавказе и Украине… угроза срыва весеннего сева…»

Цифры говорили об одном, стране грозил голод, масштабы которого могли превзойти все, что мы видели со времен страшных неурожаев начала двадцатых годов. И, что хуже всего, этот кризис имел рукотворный характер.

Отложив документ, я встал и подошел к карте СССР, занимавшей почти всю стену кабинета. Основные аграрные регионы страны, Украина, Северный Кавказ, Поволжье, Западная Сибирь, выделялись зеленым цветом. Именно оттуда поступали самые тревожные сигналы. Именно там политика форсированной коллективизации и непомерных хлебозаготовок привела к катастрофическим последствиям.

Машинально потер виски. Приняв руководство страной несколько месяцев назад, я сосредоточился на промышленности, на внедрении ССЭС, Социалистической Системы Экономического Стимулирования. И первые результаты радовали. Но тем временем аграрный сектор балансировал на грани коллапса.

Решение пришло мгновенно. Нужно срочное совещание специалистов, людей, по-настоящему разбирающихся в сельском хозяйстве, а не только в партийных доктринах.

Я вызвал секретаршу:

— Анна Фоминична, найдите мне наркома земледелия товарища Ярославцева и наркома совхозов товарища Тюлина. Пусть они прибудут сегодня же. И еще… найдите профессора Тулайкова из Сельскохозяйственной академии.

— Профессора Тулайкова? — переспросила секретарша с удивлением.

— Именно. Николая Максимовича Тулайкова. И еще я хочу видеть академика Вавилова. Срочно.

Последовала короткая пауза, во время которой Анна Фоминична, вероятно, обдумывала необычность моих распоряжений.

— Слушаюсь, товарищ Краснов. Когда назначить совещание?

— В пять часов вечера. Передайте всем — вопрос чрезвычайной важности. Неявка недопустима.

К семнадцати часам в моем кабинете собрались все вызванные специалисты.

Яков Аркадьевич Ярославцев, нарком земледелия, высокий сутулый мужчина с длинным унылым лицом, выглядел настороженным. Семен Осипович Тюлин, нарком совхозов, грузный, с красным лицом, явно нервничал, теребя пуговицу на пиджаке.

Но более всего меня интересовали двое ученых. Николай Максимович Тулайков, высокий седой профессор с длинной академической бородой и внимательными глазами за стеклами пенсне, имел репутацию блестящего специалиста по засухоустойчивому земледелию. Николай Иванович Вавилов, всемирно известный ученый-генетик, директор Всесоюзного института растениеводства, невысокий, полный энергии человек с аккуратно подстриженной бородкой и жилеткой, на которой поблескивала цепочка старинных часов.

Стол в моем кабинете освободили от лишних бумаг и разложили карты сельскохозяйственных районов СССР, диаграммы урожайности за последние годы, статистические отчеты по колхозам и совхозам.

— Товарищи, — начал я без предисловий, — положение критическое. Нам грозит продовольственный кризис невиданных масштабов.

Тюлин нервно поерзал в кресле, кашлянул в кулак.

— Товарищ Краснов, возможно, вы сгущаете краски? Мы принимаем все необходимые меры…

— Необходимые меры? — я взял со стола докладную записку. — По данным вашего же наркомата, товарищ Тюлин, обеспеченность семенным материалом в северокавказских совхозах составляет менее сорока процентов от потребности. Как вы планируете проводить сев?

Тюлин побагровел, но промолчал. Ярославцев смотрел в окно, избегая моего взгляда.

— И это только верхушка айсберга, — продолжил я, переводя взгляд на ученых. — Товарищ Тулайков, как вы оцениваете ситуацию?

Тулайков медленно снял пенсне, протер стекла платком и ответил, тщательно выбирая слова:

— Я только что вернулся из поездки по Поволжью, товарищ председатель. Положение хуже, чем показывают официальные отчеты. Многие колхозы практически обезлюдели. Массовый падеж скота из-за отсутствия кормов. Техника простаивает без горючего и запчастей. Если не принять экстренных мер, урожай в этом году будет катастрофически низким.

— Что значит «обезлюдели»? — нахмурился я, хотя прекрасно понимал суть проблемы.

— Люди бегут, — просто ответил Тулайков. — Одни в города на стройки, другие просто бросают все и уходят куда глаза глядят. Особенно после прошлогодних хлебозаготовок, когда изъяли практически все, включая семенной фонд.

Вавилов молча кивнул, подтверждая слова коллеги.

Я повернулся к наркомам:

— Товарищи Ярославцев и Тюлин, вы сознательно скрывали истинное положение дел?

— Никак нет, товарищ Краснов, — Ярославцев наконец оторвал взгляд от окна. — Мы регулярно подавали сводки в Экономическое управление Совнаркома. Но, возможно, не акцентировали внимание на некоторых сложностях.

— «Сложностях»? — я сдержал готовое вырваться раздражение. — Давайте называть вещи своими именами. Коллективизация в текущем варианте провалилась. Система хлебозаготовок разорила деревню. Крестьяне бегут из колхозов. Скот вырезан. Семян нет. И если мы не предпримем решительных мер, страну ждет голод.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Наконец, Вавилов осторожно прокашлялся:

— Разрешите, товарищ Краснов?

— Говорите, Николай Иванович.

— Предлагаю рассматривать проблему комплексно. Во-первых, семенной фонд. Наш институт располагает улучшенными сортами пшеницы, ржи, ячменя. Их урожайность на двадцать-тридцать процентов выше обычных. Но запасы, конечно, ограничены.

— Сколько потребуется времени, чтобы размножить эти сорта в достаточном количестве? — спросил я.

— При нормальных условиях года три-четыре, — ответил Вавилов. — Но можно ускорить процесс, используя южные районы для получения двух-трех урожаев в год.

Я кивнул, делая пометку в блокноте.

— Что еще?

— Агротехника, — подхватил Тулайков. — Система земледелия, адаптированная к местным условиям. В Поволжье и на Северном Кавказе засушливый климат. Нужны специальные методы обработки почвы, сохраняющие влагу. Мы разработали такие методы, но их внедрение идет крайне медленно.

— Почему?

— Администрирование, — коротко ответил профессор. — На местах зачастую руководят люди, ничего не понимающие в сельском хозяйстве. Они требуют выполнять распоряжения из центра, не учитывая местные условия.

Тюлин снова закашлялся, и я перевел взгляд на него:

— Товарищ нарком, что скажете?

— Профессор Тулайков не учитывает классовой борьбы в деревне, — сухо ответил тот. — Кулацкое сопротивление, саботаж…

— Оставьте демагогию! — я резко стукнул ладонью по столу. — Никакого кулачества уже не осталось. Раскулачены не только кулаки, но и середняки, и даже бедняки, попавшие под горячую руку. Сельское хозяйство на грани катастрофы, и мы должны спасать положение, а не искать классовых врагов!

Тюлин смертельно побледнел, а Ярославцев снова уставился в окно, словно там происходило нечто необычайно интересное.

— Так не пойдет, — я покачал головой. — Мы собрались, чтобы выработать конкретные меры по спасению сельского хозяйства. И если существующий аппарат не способен справиться с задачей, его придется заменить.

Наркомы молчали, потрясенные моей прямотой. Вавилов и Тулайков переглянулись, и я почувствовал, что ученые впервые за долгое время видят проблеск надежды.

— Вот что я предлагаю, — продолжил я, вставая и подходя к карте. — Создаем Чрезвычайную комиссию по спасению сельского хозяйства. В нее войдут ученые-аграрники, опытные практики и представители наркоматов. Работаем без бюрократических проволочек, напрямую с местами.

Я обернулся к сидящим за столом:

— Товарищ Тулайков, назначаю вас научным руководителем этой комиссии. Товарищ Вавилов, вы отвечаете за семеноводство. Наркоматы обеспечивают организационную и материальную поддержку. Решения комиссии имеют силу правительственных постановлений.

— Это необычно, — осторожно заметил Ярославцев. — Товарищ Сталин…

— Я беру ответственность на себя, — отрезал я. — Сталину доложу лично. А сейчас нам нужен детальный план действий. Начнем с наиболее проблемных регионов — Поволжье, Северный Кавказ, Украина.

Следующие три часа прошли в напряженной работе. Тулайков и Вавилов, почувствовав серьезность моих намерений, развернули настоящий мозговой штурм. Ученые предлагали конкретные меры по каждому региону, спорили, доказывали, чертили схемы. Наркомы, поначалу напуганные моей резкостью, постепенно включились в обсуждение, предлагая организационные решения.