Алим Тыналин – Криминалист 6 (страница 6)

Я кивнул. Ожидал, но надеялся на другое.

— Телефонные записи?

— Пришли утром, — Маркус достал из папки распечатку — длинный рулон бумаги, напечатанный компьютером телефонной компании, столбцы цифр, дата, время, набранный номер, продолжительность. — Последний звонок Фрейзера на домашний номер Уэстонов, второго августа, длительность три минуты двенадцать секунд. За месяц до смерти. Больше звонков на этот номер нет. Ни одного.

— Три минуты, — сказал я. — О чем можно говорить три минуты?

— Поздравление с днем рождения, — сказал Маркус. — Маргарет Уэстон родилась первого августа. Фрейзер позвонил на следующий день.

День рождения. Три минуты. Поздравил и повесил трубку. Не похоже на любовника, звонящего тайком, любовники звонят чаще, дольше, в необычное время, из автоматов, а не из кабинета, где медсестра видит каждый номер.

Оставался долг. Двадцать две тысячи.

Дэйв дозвонился до кредитора, Ричарда Фрейзера, семьдесят один год, дядя по отцовской линии, пенсионер, живет в Филадельфии. Разговор был короткий.

Да, одолжил племяннику двадцать две тысячи на земельный участок. Нет, без процентов, семейное дело. Расписка у нотариуса, контора «Голдстайн энд Уэбб» на Уолнат-стрит. Дэйв проверил, расписка существует, датирована мартом семьдесят первого, полтора года назад, задолго до смерти Уэстона.

И последнее, алиби. Фрейзер утверждал, что ездил на конференцию.

Дэйв проверил, это была Ежегодная конференция Американского общества кардиологов, Чикаго, «Хилтон» на Мичиган-авеню, с двенадцатого по семнадцатое сентября. Фрейзер зарегистрирован как участник, выступал с докладом четырнадцатого, счет из отеля на шесть ночей, с двенадцатого по восемнадцатое.

Посещение подтверждено тремя коллегами, с которыми Дэйв поговорил по телефону. Шесть дней из последних шести недель жизни Уэстона Фрейзер провел в Чикаго.

Если отравление хроническое, а двести восемьдесят нанограммов предполагают регулярное введение малых доз на протяжении нескольких недель, а не однократное, то Фрейзер физически не мог вводить яд шесть дней из этого периода.

Я сидел за столом в конференц-зале и смотрел на аккуратные стопки документов, разложенные Маркусом, рецептурные журналы слева, телефонные записи в центре, финансовые справки справа. Три стопки. Три линии расследования, ведущие к одному человеку, и все три упирающиеся в стену.

Фрейзер чист. Долг семейный. Телефон молчит. Рецепты в порядке. Алиби на шесть дней. Три дня потрачены на человека, чья единственная вина в том, что он лечил пациента и жил по соседству летом.

— Снимаем наблюдение, — сказал я. — Возвращаем рецептурные журналы.

Маркус кивнул. Без комментариев, без «я же говорил» или «что дальше». Маркус не комментировал ошибки, ни свои, ни чужие. Собрал журналы, убрал в коробку, вынес.

Я закрыл папку Фрейзера. Отодвинул на край стола, к стопке закрытых дел.

Потом открыл блокнот. Тот самый, с записями первого визита к вдове, коричневая обложка, исписанные страницы, карандашные пометки на полях. Перелистал до последней записи, сделанной в прихожей дома на Тилден-стрит, когда завязывал шнурок ботинка и увидел кухонное окно. Мелкий почерк, торопливый, написанный на ходу:

«Наперстянка на подоконнике. Декоративная?»

Я подчеркнул «декоративная» и поставил рядом вопросительный знак. Потом второй.

Потом достал справку Дэйва по Маргарет Уэстон, лежавшую в общей папке, и перечитал раздел «образование и трудовая биография». Строка, на которую раньше не обратил внимания, мелькнувшая среди дат и адресов:

«1940–1943, обучение в школе медицинских сестер при больнице Джорджа Вашингтона, Вашингтон, округ Колумбия. Диплом зарегистрированной медсестры (RN). 1943–1948, медсестра в хирургическом отделении больницы Джорджа Вашингтона. 1948, увольнение по собственному желанию (замужество).»

Медсестра. Пять лет в хирургическом отделении. Человек, умеющий делать инъекции, знающий медицинскую терминологию, понимающий, как действуют лекарства. Человек, вышедший замуж за богатого лоббиста в сорок восьмом и с тех пор не работавший ни одного дня, но сохранивший навыки, полученные за пять лет у больничных коек.

Медсестра, выращивающая наперстянку на кухонном подоконнике. Красивое растение, лиловые колокольчики, декоративное, безобидное. Листья, стебли, цветы, семена, дигитоксин в каждой клетке. Не нужен рецепт.

Не нужна аптека. Не нужен врач-сообщник. Нужны только умелые руки, ступка, немного терпения и знание того, как приготовить настой из сухих листьев и ввести его шприцем, который в сорок восьмом году стоил доллар в любой аптеке и продавался без рецепта.

Шесть недель. Каждое утро или через день, или дважды в неделю, неважно, маленькая инъекция, маленькая доза, незаметная, неопасная поодиночке, но накапливающаяся в печени, в миокарде, в крови. Муж жалуется на усталость, на слабость, на перебои в сердце.

Жена заботливо предлагает вызвать доктора Фрейзера. Муж отмахивается.

Жена настаивает. Муж соглашается, но Фрейзер, честный врач, не находит ничего критического, потому что не ищет дигитоксин в крови пациента, у которого нет показаний для назначения этого препарата. Стандартный осмотр, стандартное заключение, давление нормальное, пульс нормальный, рекомендуется отдых.

А потом, в одно воскресное утро, накопленная доза достигает порога. Сердце дает сбой, фибрилляция, хаотичное сокращение, остановка.

Жена просыпается рядом с мертвым мужем. Звонит в скорую, плачет, кричит. Скорая приезжает, констатирует смерть.

Патологоанатом вскрывает, видит умеренно склеротированные коронарные артерии, пишет «инфаркт», проверяет стандартную панель из тридцати веществ, все чисто. Дело закрыто. Страховая выплачивает два миллиона.

И на кухонном подоконнике стоит горшок с красивыми лиловыми цветами, до которого никому нет дела.

Я закрыл блокнот. Положил на стол. Посмотрел на папку Фрейзера, отодвинутую к краю, и на папку Маргарет Уэстон, лежавшую перед ним, тонкую, с несколькими листами внутри.

Тонкую, потому что вдову никто не проверял всерьез. Проверяли врача, мужчину, специалиста с доступом к препарату. Очевидного подозреваемого. Ложный след, протоптанный логикой и здравым смыслом.

А настоящий след вел не в кардиологический кабинет на Висконсин-авеню, а на кухню трехэтажного дома в Кливленд-Парке, к глиняному горшку на подоконнике и женщине в черном платье, которая пять лет работала медсестрой, а потом двадцать четыре года выращивала цветы, терпела мужа и ждала.

Ждала чего? Денег, свободы, справедливости, это покажет допрос. Но допрос будет потом. Сначала доказательства.

Я открыл чистую страницу блокнота и написал: «Маргарет Уэстон. План действий.» Ниже пять пунктов, один под другим. Работа. Много работы.

Глава 4

Ордер

Федеральный суд округа Колумбия располагался на Конституции-авеню, в массивном здании из белого известняка, построенном в тридцатые годы при Рузвельте. Колонны у входа, широкие ступени, бронзовые двери с барельефами. В сентябре семьдесят второго года здание выглядело так же, как выглядело тридцать лет назад, и, вероятно, будет выглядеть так же еще через тридцать.

Я приехал в половине десятого утра. Припарковал «Форд» на стоянке для государственных служащих, боковая улица, знак «Только для федеральных транспортных средств», и прошел через служебный вход, показав удостоверение.

Дежурный помощник судьи Кэлвина Рида занимал кабинет на втором этаже, узкий, как пенал, с единственным окном на внутренний двор. Звали его Артур Финч, лет тридцати пяти, в очках с толстыми роговыми оправами и с неизменной авторучкой «Паркер» в нагрудном кармане. Финч принимал агентов ФБР с заявлениями на ордера раз в неделю и относился к этой процедуре с профессиональной тщательностью, без спешки и без лишних слов.

Я положил на его стол папку. Внутри находились результаты радиоиммунного анализа, четыре страницы с таблицами и заключением доктора Стэнфорда, о том что, концентрация дигитоксина в тканях печени и почек Чарльза Уэстона в семь целых две десятых раза превышает максимальную терапевтическую дозу, характер накопления соответствует хроническому введению на протяжении четырех-восьми недель.

Еще там была справка из архива больницы Джорджа Вашингтона, о том что Маргарет Уэстон, урожденная Харгрив, работала медсестрой кардиологического отделения с шестьдесят второго по шестьдесят седьмой год, уволилась в связи с замужеством. И еще показания нотариуса, заверенные, на стандартном бланке, о том что Чарльз Уэстон записался на прием с намерением изменить завещание, исключить супругу из числа наследников, умер за двенадцать дней до назначенной встречи.

Финч читал медленно, переворачивал страницы аккуратно, двумя пальцами, как будто боялся смазать чернила. Изредка делал пометки на отдельном листе своей авторучкой. За окном во внутреннем дворе рос клен, листья уже тронуло желтым по краям, первые признаки вашингтонской осени.

— Дигитоксин, — сказал Финч, не поднимая глаз от бумаг. — Не входит в стандартный токсикологический протокол.

— Не входит, — подтвердил я.

— Патологоанатом проводил вскрытие по стандартной панели?

— Да. Тридцать позиций. Дигитоксин в список не включен.

Финч поднял глаза. За толстыми линзами они казались чуть увеличенными.