Алим Тыналин – Криминалист 6 (страница 5)

Я показал удостоверение.

— ФБР. Нам нужно пять минут. Срочно.

Медсестра побледнела, нажала кнопку интеркома, сказала что-то тихо. Через минуту дверь кабинета открылась.

Аллан Фрейзер. Сорок четыре года, среднего роста, худощавый, подтянутый, тело человека, следящего за собой, бегающего по утрам или играющего в теннис. Лицо продолговатое, загорелое, с резкими чертами, выступающие скулы, узкий подбородок, прямой нос.

Глаза темно-карие, умные, настороженные. Волосы черные, с ранней сединой на висках, зачесанные назад. Белый халат поверх голубой рубашки и темного галстука.

На нагрудном кармане вышитое имя и эмблема Американского общества кардиологов. В руке стетоскоп, снятый с шеи и зажатый между пальцами, как карандаш.

— Агенты? — Голос настороженный, но пока под контролем. — Проходите.

Кабинет средних размеров, светлый, с окном на Висконсин-авеню. Стол из светлого дерева, на нем электрокардиограф «Берт» с катушкой бумажной ленты, модель человеческого сердца из розового пластика в натуральную величину, разборная, с отделяющимися камерами и клапанами.

На стене дипломы, Пенсильванский университет, госпиталь Джонса Хопкинса, сертификат Американской коллегии кардиологии. Рядом фотография, молодой Фрейзер в белом халате, рядом с пожилым врачом, оба улыбаются, на заднем плане здание Хопкинса.

Книжный шкаф с медицинскими справочниками: «Харрисоновы принципы внутренней медицины», «Фармакология» Гудмана и Гилмана, «Электрокардиография» Фридберга. На подоконнике маленький кактус в горшке и семейная фотография, Фрейзер с женщиной и двумя детьми-подростками на берегу залива, все в купальных костюмах, загорелые, смеющиеся.

Я сел напротив Фрейзера, Маркус у двери, блокнот на колене. Достал из папки распечатку протокола Стэнфорда, две страницы, цифры, графики, на второй странице итоговая строка с концентрацией дигитоксина подчеркнута красным карандашом, и положил перед Фрейзером на стол, поверх пластикового сердца.

— Доктор Фрейзер, ваш пациент Чарльз Уэстон умер от отравления дигитоксином. Концентрация в ткани печени двести восемьдесят нанограмм на грамм. Втрое выше летального порога. Это не инфаркт и не сердечная недостаточность. Это убийство.

Фрейзер посмотрел на распечатку. Потом на подчеркнутое число. Потом на меня.

Цвет ушел с его лица в три секунды, загар остался, но кожа под ним стала серой, как оштукатуренная стена. Зрачки расширились.

Стетоскоп выпал из пальцев и упал на стол с глухим металлическим стуком. Рука, потянувшаяся подобрать его, промахнулась на дюйм, мелкий тремор, непроизвольный, адреналиновый.

Не та реакция, которую показывает виновный. Виновный готовится, репетирует, контролирует лицо, как Маргарет Уэстон в гостиной с хризантемами. Виновный бледнеет, но не роняет стетоскоп. Фрейзер реагировал как человек, получивший удар наотмашь, не защита, а шок.

Но шок мог быть и другим: не «меня раскрыли», а «это правда и я ни при чем, но мне конец».

— Двести… двести восемьдесят? — Голос осекся. Он откашлялся, взял распечатку, стал читать, быстро, глазами перебегая со строки на строку. Руки тряслись, бумага дрожала. — Радиоиммуноанализ… тритиевая метка… антитела к дигитоксину… — Он поднял голову. — Кто делал анализ?

— Доктор Уильям Стэнфорд, фармакологический факультет Джорджтаунского университета.

— Стэнфорд. — Фрейзер закрыл глаза на секунду. — Я читал работы Стэнфорда. Метод надежный. Если он получил двести восемьдесят… — Открыл глаза. — Агент Митчелл, я никогда не выписывал Чарльзу дигитоксин. Никогда. У него не диагностирована аритмия, не диагностирована сердечная недостаточность, нет ни одного показания для назначения сердечных гликозидов. Проверьте мой рецептурный журнал, каждый рецепт подотчетен аптечному совету, каждый экземпляр хранится. Я выписываю дигитоксин трем пациентам, все трое, подтвержденная фибрилляция предсердий, стандартные дозы, стандартный контроль.

Он говорил быстро, сбивчиво, слова наползали друг на друга, не речь подготовленного лжеца, а сбивчивая скороговорка напуганного человека, видящего, как рушится здание, в котором он живет.

— Доктор Фрейзер, — сказал я ровно, — вы единственный врач, регулярно посещавший Уэстона на дому. Вы имеете доступ к сердечным гликозидам через рецептурную практику и любую больничную фармацию. У вас долг в двадцать две тысячи долларов с погашением в ноябре. И у вас близкие отношения с вдовой Маргарет Уэстон, три лета подряд на Чесапикском заливе, коттедж в трехстах ярдах от ее дома.

Фрейзер смотрел на меня. Лицо серое, на лбу выступили капли пота, мелкие, блестящие, на границе волос. Он достал из кармана халата носовой платок, промокнул лоб. Руки все еще дрожали.

— Я должен дяде, Ричарду Фрейзеру, — сказал он. — Семейный заем. Я купил участок в Виргинии, хотел строить загородный дом для семьи. Дядя одолжил, без процентов. Это проверяемо, у нотариуса есть копия расписки.

— Летний поселок?

— Чарльз порекомендовал «Бэй Хейвен» три года назад. Хорошее место, спокойное, рядом с заливом. Моя жена и дочь ходят под парусом, дети дружат с детьми соседей. Я снимаю коттедж на два месяца, июль и август. — Он помолчал. — Я дружу с семьей Уэстонов двенадцать лет. Маргарет… миссис Уэстон, пациентка моей жены, стоматолога, мы знакомы по кругу. Барбекю, рождественские открытки, день благодарения за одним столом. Обычная вашингтонская дружба. Ничего более.

— Нам известно о письмах, найденных мужем в шкатулке миссис Уэстон, — сказал я. — Подписанных инициалами «А. Ф.».

Фрейзер замер. Не побледнел сильнее, некуда, но замер, и на лице появилось выражение, какого я не ожидал.

— Письма? — повторил он. — Какие письма? Я не писал Маргарет никаких… — Он осекся. Лицо изменилось, чем-то другим, медленным, тяжелым. Осознанием. — «А. Ф.»… — произнес он тихо.

Молчание.

— Я хочу адвоката, — сказал Фрейзер.

Я кивнул.

— Разумеется, доктор Фрейзер. До прихода адвоката мы больше не задаем вопросов. Но прошу вас оставаться доступным для связи и не покидать округ Колумбия.

Мы вышли из кабинета. В приемной медсестра смотрела на нас широко открытыми глазами, забыв про карточку пациента.

За стеклянной перегородкой ждали двое пожилых людей с журналами на коленях, видимо, следующие по записи. Обычный рабочий день в кардиологическом кабинете, нарушенный двумя мужчинами в костюмах и удостоверениями ФБР.

В коридоре, у лестницы, я остановился и достал из кармана записную книжку с номерами. Нашел контакт агента балтиморского отделения, Торренса, того самого, молчаливого, с усами.

— Маркус, позвони Торренсу. Негласное наблюдение за Фрейзером, начиная с сегодняшнего дня. Не арест, не задержание, только наблюдение. Куда ездит, с кем встречается, кому звонит. И попроси Томпсона одобрить запрос в аптечный совет округа Колумбия, рецептурные журналы Фрейзера за последние шесть месяцев.

Маркус кивнул и пошел к таксофону в вестибюле на первом этаже.

Я остался у окна на лестничной площадке, смотрел на Висконсин-авеню внизу, машины, пешеходы, витрины магазинов, желтые листья на тротуаре. Сентябрьский полдень, солнце еще теплое, но тени длиннее, чем в августе, и воздух прохладнее, и в нем уже чувствуется то легкое дыхание осени, от которого хочется застегнуть пиджак.

Фрейзер напуган. Фрейзер потрясен. Фрейзер потребовал адвоката, это нормальная реакция врача, карьере которого угрожает обвинение в убийстве пациента. Но одно выражение, «какие письма?», прозвучало не как ложь. Прозвучало как будто он и в самом деле был удивлен.

Томпсон одобрил наблюдение через час, один звонок по внутреннему телефону, тридцать секунд, «делай». Аптечный совет принял запрос и обещал предоставить рецептурные журналы к пятнице. Телефонные записи Фрейзера запросили через прокурора округа Колумбия по стандартной процедуре, ордер, подпись судьи, копия оператору «Чесапик энд Потомак Телефон Компани».

Три дня ушли на проверку. Три дня, в течение которых картина выглядела убедительно, и я почти не сомневался, что у Фрейзера есть мотив, средство и возможность, замкнутый треугольник.

Томпсон спрашивал каждое утро: «Есть?» Я отвечал: «Собираем.» Чен в подвале держал образцы тканей Уэстона в холодильнике, готовый к повторному анализу, если понадобится. Дэйв продолжал копать по Маргарет, изучал банковские счета, телефонные записи, контакты.

В понедельник утром рецептурные журналы клиники Фрейзера пришли из аптечного совета. Толстая папка, шесть месяцев выписок, каждый рецепт на контролируемый препарат дублировался в трех экземплярах: врачу, аптеке, совету. Бумажная работа семьдесят второго года, никаких компьютеров, никаких электронных баз, только рукописные бланки, подписи, печати.

Маркус разложил журналы на столе конференц-зала и начал сверять. Методично, строка за строкой, страница за страницей, дата, имя пациента, название препарата, дозировка, количество, подпись врача, номер аптеки. Маркус работал как машина, без перерывов, без спешки, с карандашом в одной руке и списком пациентов Фрейзера в другой.

К обеду закончил. Подошел к моему столу, положил журнал и лист с пометками.

— Дигитоксин выписывался трем пациентам, — сказал Маркус. — Элеонора Прайс, семьдесят один год, мерцательная аритмия. Говард Стэнтон, шестьдесят восемь лет, хроническая сердечная недостаточность. Рут Коэн, семьдесят пять лет, пароксизмальная тахикардия. Все трое живы, все трое получали стандартные дозы, ноль целых один миллиграмм в сутки, раз в месяц рецепт на тридцать таблеток. Ни одной лишней выписки, ни одного несоответствия между рецептом и аптечной записью. Ни один рецепт не выписан на имя Уэстона.