Алим Тыналин – Криминалист 6 (страница 28)

Я знал что он имел виду. Через двадцать три года, в девяносто пятом, Тимоти Маквей загрузит грузовик «Райдер» пятью тысячами фунтов такой смеси и взорвет федеральное здание имени Альфреда Мерра в Оклахома-Сити.

Сто шестьдесят восемь погибших, более шестисот раненых. После того дня весь мир узнает, что такое ANFO. Но сейчас октябрь семьдесят второго. До взрыва в Оклахоме двадцать три года. И слова «аммиачная селитра» еще не вызывают ни у кого холод в сердце.

Кроме как у меня.

— Спасибо, — сказал я. — Оставь распечатку.

Чен оторвал ленту с хроматограммой, приложил лист с расшифровкой пиков и подписал, дата, время, описание образца, подпись. Протянул мне.

— Итан.

— Да?

— Откуда у тебя этот образец? — Он все-таки спросил. Не из любопытства, а из ответственности, химик, обнаруживший компоненты взрывчатки, обязан понимать контекст.

— Парковка перед складом в Анакостии. Пятно на асфальте, свежее, шесть-восемь часов. Адрес из дела Кауфмана.

Чен помолчал.

— Нитрометан на открытом воздухе испаряется за двенадцать-шестнадцать часов, в зависимости от температуры. При пятидесяти градусах по Фаренгейту, ближе к шестнадцати. Если пятно свежее и концентрация нитрометана такая высокая, как на хроматограмме, разлив произошел не раньше полуночи. Кто-то грузил или разгружал емкости с готовой смесью. И пролил часть.

— Или выносил из склада.

— Или выносил.

Я убрал распечатку в портфель, кивнул Чену и пошел наверх.

Кабинет Томпсона на третьем этаже угловой, с двумя окнами на Пенсильвания-авеню. По субботам кабинет заперт.

Томпсона нет в здании. Томпсон по субботам играет в гольф на муниципальном поле в Роквилле, а если не играет в гольф, то сидит дома и читает подшивку «Вашингтон Стар» за неделю. Личное время начальника отдела это нечто неприкосновенное, и агент, нарушающий эту неприкосновенность, должен иметь очень веские основания.

Я поднялся на третий этаж, подошел к секретарскому столу перед кабинетом Томпсона.

На столе рулонная картотека с телефонными номерами, под стеклянной столешницей расписание совещаний на неделю. Домашний номер Томпсона я знал наизусть, звонил дважды за четыре месяца, и оба раза жалел об этом.

Телефон на секретарском столе черный, дисковый, тяжелый, «Уэстерн Электрик», модель 500, стандартный для государственных учреждений. Я поднял трубку, набрал номер. Диск крутился медленно, возвращался с щелчком. Набрать семь цифр заняло четыре секунды на каждый оборот.

Гудок. Второй. Третий. Щелчок.

— Томпсон. — Голос хриплый, недовольный. В трубке приглушенный звук телевизора, футбол, вероятно, субботний матч, «Редскинз» играли с «Далласом» или «Сент-Луисом», не помню.

— Сэр, это Митчелл. Прошу прощения за субботу. Мне нужно тридцать минут, лично, в офисе.

Пауза. Три секунды. Я слышал, как Томпсон вынул сигару изо рта, характерный влажный звук, и положил на что-то твердое, край пепельницы.

— Что случилось?

— Не по телефону, сэр. Через полчаса, если можно.

Еще одна пауза. Потом:

— Через сорок минут. Мне нужно одеться.

Положил трубку.

Томпсон появился в кабинете через тридцать семь минут, я засек по настенным часам в коридоре, «Дженерал Электрик», круглые, с черными стрелками, такие висят в каждом федеральном здании от Аляски до Флориды.

Пришел в субботней одежде, коричневые вельветовые брюки, клетчатая рубашка, ветровка поверх, никакого костюма-тройки, никаких карманных часов на цепочке. Без субботней одежды Томпсон выглядел моложе и проще, как обычный мужчина пятидесяти четырех лет из пригорода Мэриленда, а не заместитель директора отдела расследований ФБР.

Открыл кабинет ключом, вошел, не зажигая верхний свет, только настольную лампу с зеленым абажуром. Сел в кресло.

Достал из кармана ветровки сигару, «Маканудо», нестриженую, покрутил в пальцах, не зажигая. Посмотрел на меня.

— Говори.

Я разложил на столе три предмета. Слева хроматограмму Чена, бумажную ленту с пятью пиками, подписанную и датированную.

Посередине адресную книгу Кауфмана, раскрытую на странице с записью «Говард-роуд, 47» и карандашной пометкой «14.10», книга лежала в прозрачном пакете для улик, я забрал ее на время из хранилища вещественных доказательств, расписавшись в журнале выдачи. Справа положил карту Вашингтона, развернутую на юго-восточном секторе, с карандашным крестиком на месте склада и тремя кружками вокруг федеральных зданий.

Томпсон не притронулся ни к чему. Смотрел. Перевел взгляд с ленты на книгу, с книги на карту. Лицо неподвижное, тяжелое, сигара застыла в пальцах.

Я дал ему минуту. Потом заговорил.

— Адрес из книги Кауфмана. Единственный промышленный адрес среди жилых. Рядом карандашом написано «14.10». Понедельник. Послезавтра. Сегодня утром мы с Паркером съездили на место. Склад закрыт, окна заклеены бумагой изнутри, замок новый. На асфальте перед воротами свежее пятно. Я взял образец. Чен прогнал через хроматограф. — Я указал на ленту. — Нитрометан, дизельное топливо, следы аммиачной селитры. Компоненты самодельной взрывчатки на основе динитрата мочевины. Пятно появилось ночью, кто-то грузил или разгружал емкости с готовой смесью и пролил.

Томпсон молчал. Сигара в пальцах не двигалась.

— Три федеральных здания в радиусе трех миль от склада. — Я провел пальцем по карте, от крестика к кружкам. — Министерство труда, Конституции-авеню, двести. Министерство юстиции, Пенсильвания-авеню, девятьсот пятьдесят. Комиссия по ценным бумагам, Норт-Кэпитол-стрит, пятьсот. Десять-двенадцать минут езды от склада до любого из них.

Тишина. За окном на Пенсильвания-авеню проехала полицейская машина, мы увидели короткий всполох мигалки, синее на сером, без сирены.

Томпсон наконец заговорил.

— У нас нет ничего, кроме масляного пятна у ворот чужого склада. Нет жертвы, нет жалобы, нет дела. Адрес из книги арестованного фальсификатора, рядом число, происхождение которого неизвестно. Химический анализ неофициального образца, взятого без ордера, с территории, доступ на которую не санкционирован. — Он перечислил это ровно, без эмоций, как зачитывают обвинительное заключение. — Ни один прокурор не примет это как основание для ордера на обыск. Ни один судья не подпишет.

— Через день что-то взорвется в радиусе трех миль отсюда, сэр.

Томпсон поднял сигару ко рту. Зажал зубами. Не зажигая, втянул холодный воздух через табак, привычка, означающая, что он думает. Глаза на карте, на трех кружках, на расстояниях.

Через десять секунд, длинных, тяжелых десять секунд, он сказал:

— Установи наблюдение за складом. Официально проверка связей Кауфмана. Оформи как продолжение дела номер… — он посмотрел на пакет с книгой, — … какой у нас номер по Кауфману?

— ФД-72–4418.

— Продолжение ФД-72–4418, проверка адреса из изъятой адресной книги подозреваемого. Ты и Маркус, посменно, гражданская одежда, разные машины. Тихо. Никаких контактов с полицией округа, никаких запросов в управление складскими территориями. Если кто-то появится у склада, фотографируй и записывай. Не задерживай, не подходи, не обнаруживай себя.

— Понял.

— И Митчелл.

— Сэр?

Томпсон положил сигару на край пепельницы, массивной, стеклянной, с эмблемой ФБР на дне, подарок к двадцатилетию службы.

— Если через два дня ничего не произойдет, этот разговор не состоялся. Я не приезжал в офис в субботу, ты не звонил мне домой, и масляное пятно на чужой парковке не основание для расходования человеко-часов отдела. Понятно?

— Понятно.

— Если произойдет, мы начнем разговор заново. Уже другой.

Он встал, выключил лампу, надел ветровку. Кабинет погрузился в полумрак, только свет с Пенсильвания-авеню через жалюзи, полосатый, серый, субботний.

У двери Томпсон остановился. Повернулся.

— Откуда ты знаешь про динитрат мочевины, Митчелл? Это не из курса Квантико. Это вообще не из курса. Я тридцать лет в бюро и не слышал этого названия до сегодняшнего дня.

— Читал, конечно же, — сказал я.

Та же фраза. Та же интонация. Томпсон смотрел на меня три секунды. Потом покачал головой, как человек, давно переставший удивляться, но не переставший замечать происходящее.

Вышел. Дверь закрылась. Шаги раздались по коридору, тяжелые, размеренные, затем стихли у лестницы.

Я остался один в пустом кабинете. За окном субботний Вашингтон жил обычной жизнью, гудели автобусы, бегали пешеходы, продавец газет стоял на углу Девятой улицы, пожилая пара с собакой у светофора. Обычный октябрьский день. Двенадцатое число.

Послезавтра четырнадцатое.

Я собрал карту, убрал хроматограмму в портфель, вернул адресную книгу в хранилище и спустился вниз, к служебной стоянке. Сел в «Фэрлэйн», завел двигатель.