Алим Тыналин – Громовка (страница 53)

Через пятьдесят метров я добрался до плеча Никонова. Еще двадцать метров и я поравнялся с ним. Через десять и вырвался вперед на полметра. Никонов цеплялся за меня еще двадцать метров, потом отстал.

Я взял пятое место.

Сзади ускорился Ткачев. Я слышал его дыхание у себя за правым плечом, шипящее и частое.

Он не пробивался вперед, просто шел на привязи, ждал моей ошибки. Я не дал ему шанса. Шаг ровный, дыхание стабильное, наклон корпуса тот же.

Последние пятьдесят метров финишная прямая, на той же дорожке, где стартовали. Кравцов впереди в двадцати пяти метрах, уже отрабатывал последний накат, плечи задраны, видно, ушел в кислородный долг по полной.

За ним еще один бековский, нашел резерв. Третьим шел кто-то из колышлеевских, кого я не запомнил по разминке, рывком отыграл это место у первого ПТУ-3 на последнем повороте. Четвертым этот самый ПТУ-3, в форменной куртке. Я пятый.

Сзади Ткачев попытался сделать последний рывок на финишной черте, рванул из-за плеча, по третьей дорожке. Я почувствовал его тень слева.

Не оглянулся и не стал дергаться, рывок на финишной черте редко получается у того, кто ждал на привязи всю дистанцию. Молочная кислота в мышцах не дает резкого ускорения.

Ткачев пробежал у моего плеча, но не смог пробить. Я пересек белую известковую линию финиша на полметра впереди него.

Не стал останавливаться сразу. Это правило, которое я повторял себе как мантру, потому что сердце шестнадцатилетнего подростка это не сердце тренированного спортсмена. Резкая остановка после двух километров на пределе вызывает тот самый ортостатический коллапс, при котором подростки падает в обморок прямо у финишной черты.

Я перешел на трусцу, потом на быстрый шаг, на медленный и еще больше сбавил темп. Двадцать метров, тридцать и сорок.

Дыхание раскрыл до глубокого, бок тут же отозвался резкой болью, на пятерку, я ушел обратно на частое дыхание, зажал бок ладонью, и боль осела до минимума.

У дальней бровки я остановился. Уперся руками в колени, наклонился вперед, голову опустил. Считать пульс на запястье в таком состоянии нельзя, пальцы дрожат, не нащупаешь.

Я считал на сонной артерии, под нижней челюстью справа, двумя пальцами. За пятнадцать секунд насчитал сорок четыре удара.

Сто семьдесят шесть в минуту. Высоковато, но не катастрофично.

Через тридцать секунд после финиша пульс упал до ста шестидесяти. Через сорок пять до ста сорока восьми.

Восстановление пошло, но медленнее, чем летом. Летом, при том же темпе, у меня за сорок пять секунд пульс уходил на сто двадцать пять — сто тридцать.

Ну что поделать, плеврит, две недели простоя, недосып и нервы. Все понятно.

Я выпрямился. Сглотнул вязкую слюну. Во рту стояла металлическая горечь, от молочки в крови, проникшей через слюнные железы. Знакомый вкус, как и боль в боку, родной, узнаваемый, прилипший.

Кравцов финишировал, по моим прикидкам, за шесть минут пятьдесят восемь секунд. На двадцать секунд раньше.

Он стоял теперь у финишной черты, в окружении своих подпевал, Сашки и подбежавшего Толика, что-то говорил, отдышавшись. Лидия Михайловна записывала результаты в протокол, сверяясь с напарницей, стоявшей со счетчиком кругов.

Главный судья Кошкин зафиксировал последний финиш, это прибежал тот самый, который курил у стены. Пришел двенадцатым, едва переставляя ноги.

Я заметил Ефимова.

Он стоял у стены раздевалки, чуть в стороне от судейской, в плаще-болонье, с папкой в руках. Серый плащ, фуражка не на голове, а на сгибе локтя.

Очки в роговой оправе, посаженные на середину носа, как тогда, в спорткомитете. Я не заметил его до старта, наверное, он подошел во время бега, когда мы мотали наши круги.

И сейчас он стоял и смотрел на меня. Не на Кравцова, финишную черту или протокол в руках Лидии Михайловны. Только на меня.

Посмотрел еще мгновение, потом отвел взгляд, открыл папку, что-то отметил карандашом на верхнем листе. Видимо, протоколировал ход соревнований, явку и общий отчет.

Обычная инспекторская работа, прибыл на районные соревнования, отметил кто участвует, посмотрит кто как выступает, в конце выпьет чаю в судейской и уедет. Ничего личного.

Никаких претензий ко мне. Я для него одна из двенадцати фамилий, по которым он сейчас сверяет регистрацию.

Я выпрямился окончательно. Сделал короткий неглубокий вдох, и медленно пошел в сторону раздевалки.

Кравцов в это время отделился от своих, прошел мимо меня, не к раздевалке, а к фанерному щиту, посмотреть, как Лидия Михайловна записала результаты. Поравнявшись со мной, он сбавил шаг, повернул голову, на секунду остановился у моего плеча.

Лицо у него было свежее, как у человека, который не очень-то и напрягался, небольшое покраснение на скулах, легкая испарина на лбу, но дыхание уже почти ровное, не придушенное.

— Пятый, значит. Молодец. — Он чуть улыбнулся, ровно, не зло, а лениво, как и на разминке. — Ты, я смотрю, упорно бегаешь. Это хорошо. У нас тоже один такой был в группе, два года как упертый ходил на тренировки, через раз. Зубов его в позапрошлом году отчислил. Тоже из деревни был. Тебя как звать-то, по фамилии?

— Громов.

— Громов. Ага. Запомнил. — Он покивал, как бы занося меня в свой внутренний реестр. — Ты, Громов, в плавании-то как? Колхозникам же есть где плавать? В реке, что ли? — Он не стал ждать ответа. Хлопнул меня по плечу, несильно, по-приятельски, как старший товарищ хлопает младшего, и пошел дальше.

Я остался у входа в раздевалку. Громкоговоритель объявил:

— Вниманию участников. Через двадцать минут вторая дисциплина, подтягивания на турниках за раздевалкой. Прошу подойти на регистрацию явки к секретарю.

Я посмотрел на часы. Семь восемьнадцать утра.

У стены раздевалки висел кран с водой, чугунный, ржавоватый, с зеленым подтеком извести у носика. Я подошел и открыл вентиль.

Пошла холодная, ледяная вода, сначала дала легкую ржавую нить первых секунд, потом очистилась. Я подставил ладони, набрал горсть, ополоснул лицо и шею.

Пить не стал, на пустой желудок с молочкой в крови холодная вода даст спазм, который остановит дальнейшую работу организма. Только смыл соль с висков и с подбородка.

Ефимов с папкой стоял у судейской, разговаривал с Лидией Михайловной. Что-то спрашивал, она отвечала, водя пальцем по протоколу. Он кивал, отмечая карандашом.

Зубов с блокнотом стоял на старом месте, у стены. Только теперь блокнот раскрыт на новой странице. Я видел издалека, на ней появилось несколько строчек.

Глава 27

Подтягивания

Посовещавшись, судьи решили провести подтягивания в помещении. В школе неподалеку, стоявшей через улицу от стадиона.

Двухэтажное здание из силикатного кирпича, побеленное и с цоколем, выкрашенным в темно-серый цвет по уровню пояса. Над входом табличка с типовым шрифтом: «Сердобская средняя школа № 2».

Вход с торца, со стороны школьного двора, через железную дверь с пружиной. За дверью низкий гулкий коридор, налево раздевалка для младших классов с гнутыми крючками вдоль стены, направо спортзал.

Это был длинный прямоугольник метров на восемнадцать, с дощатым полом, окрашенным коричневой мастикой, с разметкой для волейбольной площадки белой краской по полу, кое-где стертой почти до доски. Потолок высокий, перекрытие открытое, с балками, под одной из балок баскетбольное кольцо, без сетки, с гнутым ободом, видимо, кто-то висел на нем.

По стенам гимнастические стенки с потертыми перекладинами, у дальней стены сложены маты в три ряда, пять серых брезентовых, два темно-зеленых поновее, один с разорванной обивкой, из прорехи торчал клок ваты. У окна стопка набивных мячей, обшитых кожей, старых и потертых, кожа потрескалась.

Окна с одной стороны, длинные, в три ряда, с верхними фрамугами, открытыми на проветривание, через них тянуло холодным утренним воздухом со школьного двора.

Перекладина для подтягиваний съемная, в раме, опирающейся на специальные кронштейны, привинченные к стене и к гимнастической стенке. Высота два метра и десять сантиметров, регулировалась деревянными подставками.

Сама перекладина из стальной трубы, диаметром тридцать миллиметров, в рабочей зоне обмотанная синей хлопчатобумажной изолентой в три слоя, под обмоткой угадывались ржавые шероховатости, металл под изолентой выкрошился местами. Под перекладиной лежал тонкий, плотно набитый серый брезентовый мат, размером метр на два, по краю обшитый толстой брезентовой полосой.

Сбоку, возле гимнастической стенки деревянный судейский стул, на нем сидел судья. Перед ним, на пюпитре, лежал протокол на планшете, шариковая ручка, секундомер на цепочке (хотя для подтягиваний он не нужен) и коробка из-под папирос «Прибой», в которой лежал серовато-белый мел, накрошенный кубиками.

Участники уселись на лавке у дальней стены. Двенадцать человек, теперь уже все в одних майках, без курток, с номерами на груди.

Кто-то еще тяжело дышал после бега, особенно те, кто сжег себя на дистанции и сейчас приходил в себя медленнее остальных. Парень в красной шапочке сидел, опустив голову между колен, шапочки уже не было, рыжие волосы прилипли ко лбу, на висках темные пятна испарины.

Двое из ПТУ сидели рядышком, отдельно от всех. У одного на левом локте старый шрам в форме длинного полумесяца, наверное, заводская травма.

Кравцов стоял у окна, отдельно от своих, потирал кисти, глядя на перекладину. Сашка и Толик сидели на лавке, негромко переговаривались. Лицо у Кравцова спокойное, сосредоточенное, без признаков усталости от только что преодоленной дистанции, как будто и не было двух километров.