Алим Тыналин – Громовка (страница 14)

А потом отпустило. На двести двадцатом метре, может, на двести тридцатом.

Знакомый, любимый момент, ради которого, может, и стоит заниматься плаванием. Тело перестало бороться с водой и начало в ней жить.

Гребки автоматические, не нужно контроля, руки и ноги сами знают, что делать. Дыхание ровное, незаметное, как во время сна.

Вода из противника стала дружеской средой, плотной, упругой, поддерживающей. Скольжение. Каждый гребок это толчок, и после толчка фаза скольжения, на полсекунды, когда тело летит вперед само, без усилия.

В двадцать первом веке это называли «фронтальный глайд», передняя рука вытянута, тело выпрямилось в линию, скорость поддерживается инерцией. Чем длиннее фаза скольжения, тем экономичнее плавание. Чем экономичнее плавание, тем длиннее дистанция.

Триста метров. Четыреста. Я плыл вдоль берега, держась в пятнадцати метрах от кромки.

Достаточно далеко, чтобы глубина позволяла делать полный гребок и достаточно близко, чтобы доплыть до мелководья за десять секунд в случае судороги. А судорога при усталости вполне реальна, особенно в икроножных,

На четырехстах метрах я остановился. Перевернулся на спину, раскинул руки.

Небо надо мной темно-розовое, первая звезда показалась на востоке, над лесополосой.

Вода держала меня, теплая, мягкая, слегка покачивая. Тело расслабленное, разогретое, усталость ушла из мышц в воду, как будто вытекла.

Я считал дыхание. Вдох раз, два, выдох три, четыре.

Пульс фиксировал по сонной артерии, два пальца к шее, пятнадцать секунд. Девять ударов.

Сейчас уже получше, после первого заплыва было гораздо быстрее.

Сердечно-сосудистая система в пятнадцать лет адаптируется с такой скоростью, о которой тридцатисемилетний организм не может мечтать. Капилляризация мышц, увеличение ударного объема сердца, повышение концентрации гемоглобина в крови, все это идет в подростковом теле в фоновом режиме, просто потому что организм растет.

Добавим к этому регулярную аэробную нагрузку, и прогресс становится нелинейным. Не два процента в неделю, как у взрослого, а пять, семь, иногда десять.

Витька сидел на берегу с удочкой. Поплавок, кусок пенопласта с гусиным пером, неподвижно стоял в тихой заводи у ив.

Леска провисала. Рыба не клевала, вечерний клев кончился, или не начинался. Витька смотрел не на поплавок, а на меня. Когда я вышел из воды, сказал задумчиво:

— Ты не плывешь. Ты как щука идешь, под водой почти.

Я выжал рубашку, полотенца нет, полотенце в этом распорядке не предусмотрено, и начал вытираться. Кожа гусиная, мурашки по предплечьям, вечерний воздух после теплой реки прохладный.

— Сопротивление воды, — сказал я.

— Чего?

— Чем меньше плещешься, тем быстрее плывешь. Все, что торчит над водой, голова, локти, колени, тормозят тебя. Чем глубже тело, тем меньше сопротивление. Чем ровнее линия, тем легче скользить.

Витька посмотрел на реку. Потом на меня. Потом на реку. Губы шевельнулись беззвучно, повторял про себя. Потом произнес вслух:

— Сопротивление воды.

Кивнул, с видом человека, сохранившего формулу глубоко в памяти.

Я оделся. Штаны и рубашка влажные, холодные, тут же прилипли к спине. Песок набился в кеды, хрустел под пяткой. Тетрадь в кармане, на месте.

Обратно я шел пешком. Ноги не бежали. Три километра бегом до реки, четыреста метров плавания, двумя подходами, на сегодня тело выработало все ресурсы.

Икры деревянные, колени мягкие, стопы шлепали по грунтовке плоско, без переката, шагом старика. Ничего. Завтра ноги восстановятся. Мне всего пятнадцать лет.

Темнело. Небо из розового стало серым, звезд прибавилось.

Над полем стелился туман, низкий, белый, как утром, только гуще. Из Громовки доносились звуки, репродуктор у правления бормотал последний выпуск «Маяка». Голос диктора ровный и неразборчивый, на расстоянии три километра превратившийся в монотонное гудение, как шмель.

Мычание коров, сейчас вечерняя дойка у всех одновременно. Лай собаки. И еще треск мотоцикла Кольки Рябова, характерный, прерывистый, ИЖ-49 с подтекающим цилиндром, где-то у клуба, круг за кругом, показательно, чтобы все слышали.

Я дошел до дома. Мать загоняла Зорьку в хлев, корова упиралась, не хотела заходить, мать тянула за веревку, приговаривала: «Ну, пошла, дура, пошла».

Увидела меня у калитки, мокрого, в прилипшей рубашке, с песком в волосах. Долго смотрела. Ничего не сказала.

В избе я записал в тетрадь итоги дня в свете керосиновой лампы. Затем закрыл тетрадь и погасил лампу.

За окном тишина, пел сверчок, до сих пор слышно далекий треск мотоцикла.

Глава 8

Давление

Следующие дни шел дождь. Три дня лило без перерыва, мелко и нудно

Небо серое, как кастрюльная крышка, дорога раскисла до состояния каши, сапоги тонули по щиколотку. Сенокос встал, мокрую траву не косят, мокрое сено не сушат.

Деревня сидела по домам, занималась хозяйством, ходила друг к другу пить чай и обсуждать погоду, виды на урожай и Лешку Громова.

Лешку Громова обсуждали плотно. Тетя Паша постаралась от души, история про палку у амбара обросла деталями, которых не было и в помине

Якобы я при этом разговаривал сам с собой, якобы размахивал палкой «как в кино про мушкетеров» и при появлении тети Паши «аж вздрогнул и спрятался». Ничего этого не было, но тетя Паша рассказывала историю так убедительно, с такими паузами и с таким покачиванием головы, что спорить бессмысленно. Деревня приняла версию целиком.

К истории с палкой добавились утренние пробежки, их видели уже несколько человек, не только тетя Паша. Тракторист дядя Гриша, проезжая мимо на рассвете, молча кивнул, но вечером жене сказал: «Нинкин-то бегает в мешках на ногах, как арестант какой».

Жена сказала тете Кате. Тетя Катя поведала тете Паше. Тетя Паша растрезвонила всем.

Мать молчала три дня. Она не из тех, кто кричит или устраивает сцены. Она из тех, кто держит в себе.

Я видел по ее лицу, каждый вечер чуть более поджатые губы, чуть более долгий взгляд, чуть более тяжелая пауза перед тем, как сказать «ешь» или «спать пора». Держала в себе, как бухгалтер копит цифры перед годовым отчетом. Факты, наблюдения, чужие слова и собственные мысли.

На четвертый день, в четверг, она решилась наконец поговорить.

Утро, завтрак. Каша, молоко, хлеб, как всегда.

Дождь кончился ночью, но небо серое, и сенокос еще не возобновили, Степаныч сказал, ждем до обеда, там посмотрим.

Мать села напротив, ела молча. Потом встала, убрала миску и вытерла руки полотенцем.

Потом прошла к шкафу. Маленькому, фанерному, у окна, с дверцей на одной петле. Открыла, достала с верхней полки, из-за стопки «Работниц» и свернутых квитанций, тонкую брошюру.

Положила передо мной на стол. Рядом с кружкой молока и россыпью хлебных крошек.

Обложка бледно-голубая, с фотографией здания. «Пензенское среднее профессионально-техническое училище № 12 при заводе имени Фрунзе. Набор учащихся на 1971/1972 учебный год».

Под фотографией перечень специальностей, напечатанный мелко: «Слесарь-инструментальщик, токарь-универсал, фрезеровщик, электрогазосварщик». Ниже условия: «Срок обучения 3 года. Полное среднее образование. Общежитие. Стипендия 8 ₽ Бесплатное трехразовое питание. Гарантированное распределение на предприятия Пензенской области».

Мать села напротив. Сложила руки на клеенке, одну на другую, она так делает перед серьезным разговором.

Руки загорелые, сухие, с трещинами на костяшках, с коротко стриженными ногтями. Обручальное кольцо узкое, латунное, потемневшее, на безымянном пальце. Три года как вдова, а кольцо не сняла.

— Леш, — сказала она. Голос ровный, спокойный, без истерики. Голос бухгалтера, умеющего считать цифры. — Давай посчитаем.

Она не спрашивала разрешения. Она сообщала, что сейчас будет счет.

— Корова дает восемь литров в день. Четыре нам, четыре на продажу. Литр молока в Сердобске стоит двадцать восемь копеек. Четыре литра это рубль двенадцать. В месяц мы получаем тридцать три рубля шестьдесят. Зимой меньше, пускай двадцать. Яйца два десятка в неделю на продажу, рубль двадцать за десяток. В месяц девять рублей шестьдесят копеек. Огород, картошка, морковь, капуста, огурцы, это не продаем, оставляем себе, на зиму. Моя зарплата семьдесят два рубля. Итого в месяц сто пятнадцать, зимой сто.

Она говорила наизусть, без бумажки. Цифры отточенные, выверенные, пересчитанные, видимо, сотни раз. Я слушал.

— Теперь расход. Уголь на зиму сорок рублей за тонну, нужно три тонны, сто двадцать, плачу в рассрочку, по десять рублей в месяц с октября по сентябрь. Электричество четыре рубля. Керосин рубль пятьдесят. Налог на приусадебный участок восемнадцать рублей в год, полтора в месяц. Страховка дома шесть рублей в год. Школьные расходы, тетради, ручки, форма, в сентябре рублей пятнадцать. Сапоги тебе к зиме, двенадцать рублей, если достать. Комбикорм для Зорьки зимой, когда пастбища нет, пятнадцать в месяц. Ветеринар раз в год осмотр, три рубля даю ему в лапу. Лекарства мне давление, таблетки на рубль восемьдесят в месяц.

Она перечисляла без выражения, монотонно, как будто читала ведомость в конторе. Пункт за пунктом. Я молчал.

— Итого расход под сто рублей в месяц, зимой сто двадцать с углем. Вычитаем из дохода. Летом пятнадцать рублей свободных. Зимой минус двадцать. Минус, Леша. Зимой я залезаю в долг. В марте отдаю, когда яйца дорожают и куры начинают нестись. Это каждый год так. Каждый.