Алим Кешоков – Чудесное мгновение (страница 43)

Вот о чем говорили с балконов, вот что сообщалось в листках, расклеиваемых на стенах.

Эти новости стали известны в Шхальмивоко еще до того, как туда вернулся Казгирей, так и не отыскавший в городской толпе ни Астемира, ни Степана Ильича.

Для таких любителей слухов, сплетен и кривотолков, каким был Давлет, наступили славные дни. Но всех превзошла в этом отношении, разумеется, Чача.

Нет, Давлет не был похож на истинного джегуако, как Чача не была похожа на славную Даханаго, легендарную хранительницу наследия нартов. Сплетница больше походила на сороку, которая, перелетая с дерева на дерево, заглядывает во все гнезда.

Много общего оказалось в поведении Давлета и Чачи. Не было в ауле дома, обойденного Давлетом и старой сплетницей. Казалось, слухи таятся даже в глубоких складках давлетовских шаровар, как у Чачи — в складках просторной юбки.

Встретив Думасару, Давлет остановил ее:

— Слышала ли ты, Думасара, что казаки сделали из большевиков хаба-саба? А уцелевшие, — продолжал он, — бежали в лес, да так, как будто их коням подожгли хвосты.

Думасара вздрогнула. С некоторых пор при слове «большевик» у нее в семье думали «отец».

Чача также не преминула позлорадствовать. Она рассказывала, что князья со всего света соединились в одно войско и режут и стреляют большевиков.

— Накажи меня бог, если я вру. Послушай меня, Думасара: к мулле Саиду ночью пришел один человек. Три раза окликнул муллу, а когда Саид вышел на крыльцо, незнакомец поднял руку и сказал: «Стой, не подходи, по сообщи всем своим прихожанам, что отныне в домах, где пахнет большевиками, по пятницам будет стоять запах лепешек» (то есть, намекала Чача, в этих домах скоро будут покойники, для которых по обычаю должны по пятницам печь лепешки, запахом которых питаются мертвые). В лесах не хватает сучков на виселицы, в ущельях реки переполнились кровью. Все это сообщил мне сам Саид.

Слова Чачи не производили бы такого сильного впечатления, если бы слухи о боях между «красными» и «белыми» не шли отовсюду.

Но к вечеру Чача приходила с другими, более утешительными сведениями. Она рассказывала теперь, что шайтан помог красным уйти от опасности по болотам, да так удачно, что ни один из них не замочил даже чувяк…

Не дремали и Муса с Батоко. Они пересказывали мнение самого муллы Саида: теперь, дескать, уже ясно, кто такие большевики. Это не больше и не меньше, как само пламя ада. «Аллах совершает великую проверку всех людей. Аллах хочет видеть, кто способен потерять голову и правую веру, а кто останется тверд», — повторяли Муса с Батоко возвышенные пояснения муллы. Что касается до главного забияки Давлета, то теперь Давлет лез в драку, представьте себе, не с большевиками, а с благонамеренными сторонниками Саида и Мусы. Он вдруг начал уверять, что красные непременно возьмут верх и вскоре явятся в Шхальмивоко в полном своем блеске с трубами и знаменами красного цвета. И командовать ими будет объездчик Астемир верхом на белом жеребце, а главным комиссаром округа будет русский слесарь Степан, который за тем и прибыл в Кабарду.

По аулу прошел слух, что жившая в шардановской усадьбе княгиня, таинственная жена Жираслана, вернулась в дом с цветными стеклами в окнах, в дом своего беспутного мужа. И как раз в эти дни начал мутить воду Давлет.

— Валлаги, — сказал Давлет, сидя перед вечерним намазом на пороге мечети с палкой в руке. — Валлаги-биллаги! А не двинуться ли нам во двор к князю? Все вы помните, и молодые и старики, как Шардановы несколько лет назад взяли у меня двух добрых баранов, якобы за потраву посева. Не пришла ли пора погнать баранов обратно?

Шутил ли Давлет или на самом деле лелеял про себя дерзкую мысль, но так или иначе не будет ошибкой сказать, что не один Давлет мог предъявить Шардановым серьезнейший счет.

Владелец тысячеголовой баранты Муса не пропустил мимо ушей опасный призыв Давлета.

— Вздорный человек! — возразил Муса. — Думаешь ли ты, что говоришь? Разве находил ты подобные указания в коране?

— В коране нет подобных указаний, — вставая на защиту закона, решительно сообщил Батоко. — Не следовало бы Давлету говорить такие слова на пороге мечети, где аллах прислушивается не только к словам, но и к мыслям человека.

— Ой, не один аллах слышит эти слова, и в них немало правды, — не мог, однако, промолчать Масхуд Требуха в Желудке. — Шарданову нечего было забирать у меня. Но, пожалуй, на княжеском дворе есть излишки, которые пригодились бы и мне! Да один ли князь Шарданов имеет излишки? Только ли он один?

Это последнее замечание Масхуда несомненно имело глубокий смысл, и опять оно не прошло незамеченным.

— Да и для меня нашлись бы кое у кого излишки, — пробасил кузнец Бот. — А разве Еруль не хотел бы иметь свою лошадь? А разве вдова Диса, его сестра, запаслась хлебом на всю жизнь?

В таком роде высказался еще не один правоверный. Но дед Баляцо, к мнению которого привыкли прислушиваться, распушив усы, неожиданно сказал так:

— Вот здесь уж не скажу «ага»… нет, не дело задумали кабардинцы… ай, ай!

— А и то верно. Видит аллах, Баляцо говорит правду! — тут же возразил самому себе Бот.

И опять мнения людей разделились. Слышались возгласы: «Нет, тут как раз впору сказать «ага»: это дело было бы хорошее! Даже очень хорошее дело! Зачем Шарданов один хочет быть самым богатым?»

Давлета снова понесло:

— Я, если захочу, я все смогу, смогу и самым богатым стать!.. Такое теперь время…

Было похоже на то, что Давлету и вправду проще простого стать «самым богатым» и он готов сейчас же перегнать к себе со скотного двора и конюшни Шардановых баранов и коней.

МИТИНГ

Астемир вернулся, вернулся и Эльдар…

В начале марта революционный съезд под охраной бронепоезда «Правда угнетенных» двинулся из Пятигорска во Владикавказ, и там завязался бой. В тот же день старый захолустный аул был встревожен всерьез и надолго.

День выдался «бесколодезный».

Давлет! Тревоги, беспокойство, неопределенность смутного времени были по душе этому человеку. Его как бы подхватило могучее течение, и вздорность, присущая Давлету, придавала его поступкам иногда смешное, а иногда и опасное направление. То тут, то там случались какие-то необыкновенные происшествия, и всегда можно было где-нибудь поскандалить или ввязаться в спор. А главное, нужно отдать ему справедливость, Давлет лучше многих других почувствовал, что теперь перед всяким предприимчивым человеком открывается возможность с особенным блеском проявить себя. И Давлет использовал это по-своему.

Он всегда кичился тем, что на его усадебном участке вырыт колодец. Подобным удобством мог похвалиться не каждый, и женщинам отдаленных жематов нелегко было носить воду из мутной реки. И вот теперь Давлет, снедаемый огнем соперничества с Астемиром Баташевым, к которому ходит столько людей, разрешил соседям пользоваться колодцем.

Женщины удивлялись и благословляли неожиданное великодушие соседа, но вдруг выдумщик объявил «колодезные дни», то есть дни, когда можно пользоваться его колодцем. В другое же время никого не пускал к себе за плетень и держал во дворе злую собаку. В «колодезные дни» Давлет вывешивал у калитки красный лоскут. Вот почему уже с утра по жемату становилось известно, колодезный сегодня день или неколодезный.

За плетнем Давлетова участка росла старая груша. Потрескался могучий, в несколько обхватов, ствол, широко раскинулась ветвистая крона. Старое дерево называли в ауле нарт-деревом, сравнивая его величавую мощь с мощью кабардинских легендарных героев. Осенью землю под деревом усыпали желтенькие груши-дички, и тот из ребят, кто раньше других выходил со своей коровой, успевал полакомиться всласть. Но и без того — и осенью, и летом, и весной — нарт-дерево всегда оставалось главным местом мальчишеских игр.

Чаще всего здесь играли в «чигу». Никто из ребят не мог бы рассказать, как сложилась эта игра. Оставалось лишь строить догадки. «Чигу» по-кабардински значит кукушка, а кукушка, как известно, всегда выкрикивает свое имя. Спесивый Давлет, да и члены его семьи, не менее спесивые, переняли это свойство от чванных предков, которые всегда выставляли себя напоказ и больше всего на свете любили говорить о самих себе — я да я… мы да мы… И вот подобно тому, как за Баташевыми со времен известной истории с абхазцами сохранилось прозвище «воздержанные», так всех Давлетов окрестили «чигу». И эта кличка неизменно пускалась в ход, когда хотели подразнить кого-нибудь из семьи Давлета. Горячий Давлет не раз выхватывал в ответ на это кинжал, а то и просто кол из плетня, вилы или тяпку. Все это, очевидно, и послужило поводом для ребятишек придумать такую игру, которая выводила бы из терпения Давлета.

Не думая о грозных последствиях озорства, мальчишки резвились под деревом, карабкались по сучьям, выполняя команды Тембота. И самый маленький, Лю, старался поразить остальных своим бесстрашием. Лю до сих пор помнил, как Тембот взобрался за подарками для Сарымы, и никогда не упускал случая доказать, что и он неплохой джигит. С невообразимой лихостью и ловкостью, подобно обезьянке, он раскачивался на большой ветке. При этом все ребята хором выкрикивали: «Чигу!.. Чигу!..»

В этом и заключалась новая увлекательная игра.

Книзу — ах, как захватывает дыхание! — и голосистое «чи» несется по округе, кверху — и мальчишеский хор подхватывает: «Гу!», «Чи-гу!.. Чи-гу!..» Презабавно!