Алим Кешоков – Чудесное мгновение (страница 32)
— Всегда будет аллах в моем сердце, отец! Я забуду, что такое нерадивость и лень. Все книги станут моим достоянием, и не поддамся я вредным соблазнам.
Вот как славно рассуждал юный сохста.
Но все же среди гостей раздавались голоса, как бы и осуждающие Кургоко.
— Рассеивает детей по всему свету, а кто станет кормить его на старости лет? Это все от гордости.
— Верно, — поддакивали другие, — все от гордости…
А старый Кургоко сказал во всеуслышание:
— Пусть болезнь не ходит по тем дорогам, по которым будут ступать твои ноги, сын мой. Пусть ноги твои не знают тех дорог, которые не ведут к истинной славе!
На станцию провожала Казгирея целая кавалькада.
Пассажиры, выглядывая из зеленых вагончиков, с любопытством наблюдали, как долго и слезно прощались на платформе усатые вооруженные горцы с хрупким юношей в новой шапке. Голова юноши, почти мальчика, едва возвышалась над горою узлов и мешков, составлявших его поклажу. Долго стояли обнявшись Казгирей и Нашхо, долго обнимал сына отец, и только мать сдерживала на людях свое горе: шутка ли — провожать сына в Крым, о котором никто ничего не знает толком, откуда не один раз приходило татарское войско грабить Кабарду, забирать девушек и молодых парней. Даже славный Темрюк, по преданию, посылал хану дары, лучших коней и первых красавиц черкешенок… А вдруг и в самом деле Казгирея ждут там, на чужбине, лютые морозы, неприязнь, ханская хищность, всяческое коварство?..
Рассказ наш движется быстро, а в жизни — это долгие годы. Пока Казгирей учился в Бахчисарае, в его семье возникло немало забот и огорчений. С каждым годом все труднее было управляться с хозяйством стареющему Кургоко. Не сыновья помогали отцу на старости лет, а Кургоко продолжал помогать детям выйти в люди. Не сыновья защищали и голубили мать в своем доме, а мать молилась за сыновей, чтобы не обидели их на чужбине.
Большим праздником было каждое письмо сына издалека…
Нашхо иногда и сам приезжал погостить к родителям, и это становилось событием для всего аула. Под каким-либо предлогом старались зазвать его то в один дом, то в другой, где была на выданье девушка. Нашхо, однако, не любил ходить по гостям. Рослый парень часто болел, покашливал, на людях держался скромно, редко удавалось вовлечь его в танцы на удже, и девушки, конечно, не преминули отплатить ему по-своему. То одна, то другая распускала через подруг сплетню, будто бы Нашхо, а то и сам Кургоко приходили к ее родителям. Зачем? Ну разве не ясно, зачем почтенный человек, имеющий взрослого сына, приходит к другому почтенному человеку, отцу девушки-невесты? Повод всегда один.
— Но, — шушукались красавицы, — Нашхо ничего не добился, потому что всякая девушка предпочитает парня, от которого пахнет табаком и порохом, и отворачивается от того, кто пахнет городской помадой и лекарством.
Старики поговаривали, что аллах за то и наказывает Нашхо болезнью и нерасположением девиц, что он во зло употребил доверие аллаха и при хороших способностях взял в руки русские книги. Мало ему было урока Инала, сына Маремканова.
— Вот Казгирей, — добавляли старики, — тот и умом и совестью превзошел старшего брата…
Но один важный случай поверг в изумление весь аул.
С тех пор как шестнадцатилетний Инал, сын Маремканова, ушел из родного дома на заработки, подальше от греха, Урара, его мать, удвоила заботы о младших детях. Нужно сказать, что и вынужденную разлуку с сыном она приняла как святую волю аллаха. Больше того, она не имела зла даже против Кургоко, убийцы мужа, но не находила в себе сил простить русского мастера, считая его соблазнителем юного доверчивого сына, и в труде искала забытья. Вдобавок ко всему в ауле Шхальмивоко, на другом краю Кабарды, мученически погибла ее сестра Узиза…
«Солнце никогда не видит Урару спящей», — говорили в Прямой Пади, подчеркивая ее трудолюбие. Вставала она до восхода солнца и ложилась после заката. Приучая к труду детей, она повторяла:
— У кого нет волов, тот запрягает телят. Трудитесь, дети, иначе над нами будут издеваться наши недруги: «Умер Касбот — и все пошло прахом…»
Но, видимо, не все зависит от неутомимости рук.
Много тревог изведала Урара после того, как Инал ушел из дому. От надежного человека она узнала, что Инал занимается на железной дороге тем, что чинит паровозы. Урара была рада услышать о сыне добрые вести, хотя никак не могла взять в толк, каким образом можно чинить не телегу, а паровоз.
Каково же было счастье матери, когда в один прекрасный день Инал, превратившийся из мальчика в крепкого, дюжего парня с басистым голосом, появился на пороге родного дома.
— Инал вернулся, — кричали ребятишки, — вернулся Инал!
Вернулся, да еще как! Принес матери большой платок, братьям ситцу на рубашки, целую сахарную голову.
Великая радость немножко омрачалась тем, что Урара опять думала о жандармах: как бы не прискакали они снова, не схватили теперь сына.
Поэтому она избегала говорить о приезде Инала. А очень хотелось бы ей похвастаться, что Иналу каждую неделю выплачивают деньги. Шутка ли! Младшие братья уже больше года батрачат, а им еще ничего не дали, ничего они еще не принесли в дом — только уносят из дома.
Как раз в эти дни заехал домой по пути в Одессу из Владикавказа Нашхо, ставший в глазах Урары представителем властей, коль скоро он служил писарем у «судебного человека». Как знать, что способен сделать он для своей безопасности во вред Иналу, в чьих жилах течет кровь убитого Касбота…
Да и нужно было случиться так, чтобы первая же вечеринка, на которую Инал был приглашен, привела его к встрече с кровником.
Вечеринка была не совсем обычная. Ее устроила молодежь с целью собрать денег на покупку гармони для девушки, прославившейся умением играть на этом инструменте.
Длинный стол занимал всю комнату. Девушки в ожидании танцев стояли у стены. Круговая чаша с махсымой ходила по рукам. Стол не был богатым, но все казалось вкусным, всего было достаточно. Вошел новый гость.
— Приятного угощения, старые друзья! — раздался его басок.
При тусклом свете керосиновой лампочки все узнали Инала.
— А, Инал! Просим! Просим! Вон какой стал, — послышались восклицания. — Садись и пей штрафной.
Рассказы, шутки да прибаутки не прекращались ни на минуту. Иные перешептывались между собою и хихикали.
До слуха Инала доносились слова:
— Нажрался свинины… это не сила его распирает, а свиное сало.
Но он делал вид, будто ничего не слышит.
Закусив, молодые люди шумно вставали. Каждый клал деньги в узорчатую деревянную чашу, долго пожимал руку девушке и желал ей приобрести заветную гармошку. Удальцы при деньгах, щеголяя купленным в городе кошельком, выкладывали серебряные рубли. Другие спешили вынуть из маленького кошелечка с защелкой приготовленную на этот случай бумажку. Были и такие, которые извлекали из кармана платок, завязанный тугим узлом, и высыпали несколько медных монет.
Инал не отстал от наиболее щедрых — в его пальцах зашелестела новенькая трешница. Но и тут недоброжелатели подпустили шпильку:
— Это у него еще с тех пор, когда он печатал деньги с русским мастером.
Под общий смех кто-то добавил:
— Днем русский мастер читал коран, а ночью печатал с Иналом деньги.
Инал пропустил мимо ушей и это.
На дворе заиграла гармошка, подвыпившие парни высыпали на порог, раздались хлопки в ладоши. Соскучившийся по хорошему кабардинскому уджу Инал поспешил к танцующим. И в тот самый момент, когда он хотел войти в круг и пригласить девушку, парень с газырями из слоновой кости, который все время задирал Инала, крикнул:
— Умолкни, гармонь! Остановись, светило!
Это были зловещие слова. Все вокруг затихло. Девушки в испуге прижались одна к другой. Замерли парии. Инал понял, в чем дело…
Обидчик показался на пути обиженного. Остановилось солнце, остановилась луна. Покуда не прольется кровь, светило не двинется дальше. Оглянувшись, Инал увидел вошедшего в круг одетого по-городскому, рослого, но болезненно бледного парня. Это был Нашхо.
Нашхо и сам не предвидел встречи с Иналом, смутился, побледнел еще больше.
Инал не раз обдумывал, как поступить при встрече с сыновьями Кургоко. Нет, он не забыл страшную сцену убийства отца, но помнил, что говорил ему Степан Ильич: «Кровная месть — заразная болезнь отсталых народов. Ее надо лечить, а не распространять между людьми. Помни, Инал, эти слова лучших людей твоего народа». Помнил Инал и молитвы матери, ее кроткое убеждение, что мстить не надо, что Кургоко всеми силами души старается искупить свою вину… Прошли годы, он — взрослый человек с кинжалом, а перед ним — сын убийцы отца…
Ну, как же быть? Отойти? О нем сочинят оскорбительную песню, девушки пришлют ему в подарок женский корсаж или головной платок… Что делать? Решается его жизнь, честь, судьба…
Парень в черкеске с дорогими газырями опять воскликнул:
— Когда же светило продолжит свой путь?
Все ждали. Инал решился.
— Гармошку! — сильным голосом приказал он.
— Светило не двигается, жизнь остановилась, — не унимался задиристый парень, поборник дикого обычая.
— Гармошку! — еще громче повторил Инал.
Гармонь неуверенно заиграла, парни, продолжая следить за Иналом, не поддержали его. Пройдя мимо Нашхо, чуть ли не задев его плечом, Инал приблизился к одной из девушек и, стараясь ничем не выдать своего волнения, пригласил ее на танец.