Алим Кешоков – Чудесное мгновение (страница 31)
Дружба со Степаном Ильичом вытеснила у Инала все прежние увлечения и интересы. Он спешил к соседу из медресе, с полевой работы, из леса, с железной дороги. И однажды Инал почувствовал себя уже как бы подготовленным к соревнованию с Казгиреем. Инал обдумывал вместе со Степаном Ильичом, где и как лучше это сделать, кого позвать и кто не должен быть свидетелем столь важного события. Надо было торопиться, потому что лучшего ученика медресе Казгирея Матханова собрались отправить для дальнейшего обучения в Баксан.
Но соревнованию не суждено было состояться, не суждено было Иналу и дальше дружить со Степаном Ильичом. Нельзя сказать, чем прогневила Урара аллаха, но аллах, на которого она так уповала, готовил ей удар из-за угла.
Было это так давно! Подумать только, тогда еще не появился на свет Лю!
В Шхальмивоко в ту зиму все было спокойно и мирно, хотя там еще жил беспокойный Инус Сучковатая Палка. Но в аул на другом краю Кабарды, в Прямую Падь, однажды поздним вечером прискакали казаки и остановились на дворе у Степана Ильича.
Въехала во двор пароконная подвода.
Урара, глядевшая вместе с Иналом в окно, видела, как соседа усадили на подводу.
Два всадника завернули к Маремкановым, накричали, все перерыли. Перепуганная Урара клялась аллахом, что через ее порог не ступала нога чужого человека: она, как и многие в ауле, думала, что ищут абрека или убийцу.
Инал бросился к дверям, его остановили, и в этот момент Степан Ильич крикнул с подводы:
— До свидания! Не унывай, скоро вернусь!
Инал не сразу сообразил, что Степан Ильич прощается с ним. Чувство непоправимого горя вдруг обожгло его. Такого горя он не испытал, даже когда увидел отца в крови, бездыханным…
Но деятельная натура уже сказывалась в юноше. Он понял смысл происшествия, не возразил матери, когда та со страхом сказала, что казаки могут вернуться. А на рассвете с чуреком и сыром в торбе Инал Маремканов отправился пешком далеко — за станцию Минеральные Воды.
Степана Ильича отвезли еще дальше…
В тюрьме и на чужбине люди легко узнают друг в друге земляка, быстро сходятся. Это счастье — встретить на чужбине своего человека, земляка, кто с этим не согласится? Кто не согласится с тем, что и в несчастье бывает удача? Мы знаем о дружбе Степана Ильича с Муратом Пашевым.
«ОСТАНОВИСЬ, СВЕТИЛО!»
Тем временем жизнь в семье Матхановых шла дальше по руслу, проложенному Кургоко. Оба сына учились исправно, хотя Нашхо не всегда легко было ходить за реку в русскую школу. Но ему нравилась мысль стать писарем в окружном суде, поэтому даже в весенний разлив он старался не пропускать уроков. Нашхо не унаследовал богатырского здоровья своего отца, однако и чертами лица и широкой костью пошел в него. Не отличался он и бойкостью младшего брата.
Казгиреем отец и мать не могли нарадоваться. Младший сын не только не отставал в учении от старшего, но превосходил его, хотя едва ли арабская грамота представляла меньшие трудности, чем грамота русская…
Воистину не был обойден ребенок прилежанием, сообразительностью и хорошей памятью, благородством стремлений и богобоязненностью. Чаще отца и матери расстилал он козью шкуру и становился лицом к Мекке. Задержится отец где-нибудь в далекой поездке — сын уже возносит к небу молитвы о плавающих-путешествующих. Ударит гром, сверкнет молния — мальчик молится о благополучном миновании грозы. Детская память обогащалась изо дня в день стихами, наставлениями и разъяснениями корана.
Выполняя желание отца, ни Казгирей, ни Нашхо ни разу не попытались зайти в прежний свой дом, занятый гяуром, странным толкователем корана, куда Инал частенько зазывал их. Казгирей не нарушил воли отца, несмотря на то, что ему очень хотелось послушать русские стихи и рассказы о Казаноко. Казгирей утешался стихами и притчами поэтов арабских. Больше других ему нравились стихотворные притчи Руми.
Матханов старался не отвлекать детей от их прямого дела — учения. Старик с женою работали не покладая рук, всегда помня, что работать нужно на две семьи.
Успехи сыновей утешали родителей в их трудах.
Приближался месяц рамазан, и юные сохсты в медресе по очереди читали коран, каждый с надеждой, что именно ему выпадет счастье читать главу «Чистое исповедание», зовущую в рай… И что же! Снова милость аллаха пала на долю усерднейшего из сохст, сына Матханова. До слез растроганный Кургоко созвал по этому случаю гостей на тхало — праздник во славу аллаха. То-то было выпито, то-то было говорено!
А вскоре старик чуть не потерял голову от новой радости, Амина весь день плакала от счастья: явился учитель медресе и сказал, что Казгирея решено направить в духовное училище в Баксан как способнейшего ученика, а если мальчик и там проявит себя с лучшей стороны, то ему откроется путь даже в Крымский Бахчисарай, где Казгирей будет обучаться богословию и другим высшим наукам во славу ислама. До сих пор еще ни одному кабардинцу не оказывалась подобная честь, разве только мудрейшему Жабагу Казаноко, разве только великому поборнику кабардинского просвещения Шоре Ногмову!
— Ваш сын тоже будет ученейшим человеком Кабарды, — пообещал учитель.
А односельчане за столом Кургоко хором славили труды и щедроты хозяина и повторяли, уплетая за обе щеки гедлибжу:
— Это аллах славит твою доброту, Кургоко, видит тебя и хочет вознаградить.
И приятные слова запивались душистой махсымой.
Через год Кургоко и Амина снаряжали младшего сына в Бахчисарай. Казгирею как раз исполнилось шестнадцать лет. В тонком юношеском лице по-прежнему угадывались нежные черты матери, а глаза нередко светились мечтой. Да, Казгирей мечтал стать таким ученым человеком, какими были Казаноко или Ногмов и его учитель в Баксане Нури Цагов, к которому Казгирей очень привязался за год учения в духовной школе. От него Казгирей еще больше узнал о славных просветителях кабардинского народа. От него перенял уважение к печатному слову. Новый учитель Казгирея, подобно Ногмову, стремился создать алфавит кабардинской письменности, но не на русской основе, как хотел Ногмов, а на арабской. Нури Цагов считал, что в попытке создать кабардинский алфавит с помощью русских букв и заключалась главная ошибка великого просветителя, и это воззрение своего наставника навсегда усвоил Казгирей. Навсегда полюбил он мечту стать достойным лучших людей Кабарды. С такими чувствами Казгирей вернулся из баксанского училища, с этими надеждами собирался в Бахчисарай, надолго оставляя отчий дом.
Казалось, судьба благоприятствует и Нашхо. Желание его тоже осуществлялось: после окончания русской школы Нашхо удалось устроиться учеником-писцом к видному присяжному поверенному во Владикавказе. При этом Кургоко оплачивал не только содержание сына, но и уроки, которые брал Нашхо у студента, готовясь к экзамену на аттестат зрелости и к поступлению в университет.
В дни сборов младшего брата в Бахчисарай Нашхо приехал попрощаться с Казгиреем.
В последний час расставания, когда Амина, безудержно рыдая, не смела прижать сына к сердцу с такой нежностью, с какой хотелось бы ей это сделать, Кургоко, смахивая слезу, достал из сундука старинный кавказский поясок драгоценной чеканки и, важно держа его в обеих руках, сказал:
— Казгирей, твой дед Цац был подпоясан этим поясом, когда вместе с другими знатными людьми Кабарды вел переговоры о судьбе нашего народа с имамом Шамилем и потом с русским князем Барятинским… Сынок, береги свою честь, честь нашего рода, сыновью совесть. Возьми!
Прослезился и юноша.
— Клянусь, отец, — сказал он, принимая драгоценный символ, — клянусь, ты не опустишь глаза, если при тебе произнесут мое имя.
Вот как ответил юноша, и все это слышали.
Провожать собрался весь аул. Начались споры. Одни считали, что в Крыму зимы не бывает — вечная жара. Другие, напротив, утверждали, что от крымских морозов деревья трескаются до сердцевины. Но это не очень пугало славного сохсту. При нем были добротная овчинная шуба и теплые рукавицы. Впервые в жизни Казгирей надел нательное белье. Даже Нашхо, живущий в городе, не носил бязевых рубашек и подштанников. Казгирей и не подозревал до сих пор о такой одежде. На ногах у него красовались сафьяновые чигири, на голове новая каракулевая шапка.
— Аллах отметил тебя разумом, — наставлял отец сына. — Большая дорога предстоит тебе. Пускай же голова твоя, украшенная кабардинской шапкой, не уподобляется дырявому бурдюку, из которого просыпается на дорогу пшено. Ты на виду у аллаха. Помни это. Тебе дан разум для того, чтобы стать наставником мусульман. Не за баранами посылают тебя в далекую горную страну, не за кукурузой, а за редким добром — за знанием, за ученостью. Наполни знанием голову, сердце и душу, но не забывай и того, что первое добро — накормить голодного. Для этого ты и должен иметь кусок. Пустой стол — только доска…
Казгирей старался запомнить каждое слово отца. Он верил: слова его подобны зернам, которые рассыпает путник, продвигаясь по неизведанной тропе, для того чтобы потом по этой примете найти обратный путь… Он обещал отцу не жалеть своих сил для достижения цели, как отец не жалеет сил для него.
И как ни грустно расставание с отцом, матерью, братом, с любимыми местами, воспоминаниями детства, с товарищами, сознание превосходства над ними, вера в свое призвание — стать наставником мусульман — брали верх над горечью предстоящей разлуки. Казгирей повторял: