Алим Кешоков – Чудесное мгновение (страница 2)

— Не смущайся, Диса, — снисходительно добавляет уже сам Муса. — Бери и за то помоги жене обмазать глиной дом.

— Ну что ж, — радостно соглашается женщина, — видно, сегодня такой день, что аллах обещает одним сына в люльку, а другому дает кровать для дочери. А помочь твоей жене, Муса, конечно, не откажусь.

Однако важное замечание Дисы насчет сына, обещанного аллахом в чью-то люльку, прошло мимо ушей, потому что все снова бросились к реке. Среди валежника и щепы, пеня под собой волну, опять покачивалась ветвистая чинара; на этот раз слышнее всех был призыв весельчака и балагура деда Баляцо, который охотился за добычей вместе со своими двумя статными сыновьями. Разувшись и подобрав повыше полы бешметов и кинжалы, здоровенные парни стали рядом с отцом лицом против течения.

— За сучья хватай! — распоряжался огнеусый дед Баляцо. — Заворачивай! Не мешкай! Так, так. Не над покойником стоите, живее! Заворачивай по течению, сынок! Когда кабардинец говорит «ай-ай», значит, дело дрянь, когда кабардинец говорит «ага», значит, дело пошло на лад… Я говорю «ага»!..

Так, воодушевляя сыновей, балагурил Баляцо, не смущаясь даже тем, что на берегу показался дородный всадник в рыжей шапке и бурке. Это был грубый и бранчливый старшина Гумар — гроза села.

По-хозяйски озираясь, Гумар покрикивал:

— Ставьте метки на своих кучах! Пусть каждый присматривает за своей добычей!

Чем может закончиться эта всеобщая охота за дарами природы, Гумар хорошо знал.

— Перегрызетесь, как собаки. Ты, Чача, из чьей кучи тянешь?

Знахарка Чача подпоясалась полотенцем и заткнула за него длинные полы черного платья, оголив до колен тощие ноги. Она бродила по берегу и, как всегда, бормотала то тексты из корана, когда кто-нибудь был поблизости от нее, то, оставшись наедине, — проклятия воображаемым врагам. Подойти близко к потоку она не решалась, и ей доставалось лишь то, что прибивало к берегу. Этого Чаче, разумеется, казалось мало, и она, как бы невзначай, подбиралась к чужим кучам. На окрик Гумара она ответила невнятным бормотанием, но внимание старшины отвлекла внушительная поленница дубового лома, сложенная кузнецом Ботом, известным не только своим искусством, но еще и лысиной над высоким медно загорелым лбом.

— Все твое, Бот?

— Все мое, старшина, — храбро отвечал кузнец.

— Все сам собрал?

— Зачем сам? Разве один столько соберешь?

— Зачем же берешь чужое? Побьют, и лысины не пощадят.

— Не побьют, старшина. Кузнецу положено отбирать дуб. Это на уголь. Каждый знает, что придет к горну кузнеца, — не без намека заметил Бот.

— Ну-ну, смотри! Побьют — будешь мне жаловаться, а я только добавлю.

В этот момент на берегу показался другой всадник. На его голове не было дорогой барашковой шапки, а на ногах — только чувяки, но из-под широкополой войлочной шляпы выглядывало смелое лицо; взгляд был внимательный, с легким прищуром, маленькие усики чернели над красивым ртом. Всадник легко держался в седле. Это был Астемир Баташев, объездчик, возвращающийся с полей. Он торопился, радостная тревога наполняла все его существо: кого подарит ему Думасара — девочку или мальчика?

Как обоюдоострый кинжал имеет два лезвия — иначе это не кинжал, — так и в семье брат должен иметь брата. Два брата должны быть едины, как сталь обоюдоострого кинжала. Астемир хорошо знал это старинное кабардинское поверье.

Но, прежде чем принять на руки второго сына и со всей сердечностью пожать руку жены, суждено было отцу встретить зло.

Все это нужно нам знать, так же как и запомнить некоторые имена из толпы, привлеченной на берег щедрого потока, потому что с этими людьми мы пойдем дальше.

ПРЕДАНИЕ О ВОЗДЕРЖАННЫХ И НЕВОЗДЕРЖАННЫХ

Должно быть, не напрасно объездчик отворачивался от таких людей, как Гумар и Муса, а те ему платили тем же. Их отношения были сложными, и, чтобы разобраться в первопричинах, нужно заглянуть в прошлое…

Не только искусной выделкой жерновов славились жители аула Шхальмивоко. Не только на прозвище «жерновщик» отзывались они с охотой. Если человека из Долины Жерновов хотели обидеть или бранчливо оспаривали у него цену, назначенную за жернов, ему говорили: «Известно! Чего можно ожидать от человека жадного, невоздержанного, набрасывающегося на угощение…» И только фамилия Баташевых избегла зазорной клички.

А история такова.

Некогда кабардинцы из Шхальмивоко ожидали к себе гостей из-за перевалов, из Абхазии. Это был славный обычай дружбы: один год кабардинцы ходили в гости к абхазцам, другой год — абхазцы к кабардинцам, и каждый аул считал за честь принять гостей у себя.

На берегу спокойной в то лето Шхальмивокопс жарко пылали костры. В широкодонных медных котлах варилось мясо. Вкусный запах бараньего бульона разносился все дальше, дразнил все сильнее. Все веселее становилось на душе. Женщины раскладывали на столах яйца, сыры, зелень, румяные пироги и лепешки, устилали сиденья бурками. По дворам пекли пшеничные хлебы, жарили и заливали сметаной жамыко, резали кур… А баранов — нечего и говорить. Каждый зажиточный хозяин старался щедростью перещеголять соседа. Бочки с бузою, кувшины с крепким самогоном заполнили прохладные ямы… Словом, далеких и дорогих гостей готовились встретить достойно. И мужчины и женщины принарядились, детей умыли и причесали, старики расправили усы. На краю аула, у водяной мельницы, зазвучали бжамы и шикапшины, молодежь начала танцевать. Тут и ожидалась встреча, так и было сообщено абхазцам: «Будем ждать у мельницы».

Но вот уже за полдень. Утомились самые заядлые танцоры. Догорели костры. Люди заскучали. Все сварено, прокопчено, испечено, а гостей нет. В чем дело? Всадники в который раз выезжали в поле на дорогу и возвращались одни. Знатные люди, отдавшие для пира лучших своих баранов, почувствовали себя оскорбленными. Старики сошлись обсудить положение. Их решение мигом стало известно: больше не ждать, самим садиться за столы. Чего греха таить — каждый был рад вкусно поесть, сладко выпить. Только один простак не согласился с этим решением, остался, как мы говорим, при особом мнении: лучший из лучших жерновщиков, чьи жернова пользовались особым спросом, широкоплечий Айтек Баташев.

— Нет, я не согласен! — заявил он и в знак протеста ушел домой.

Этот недовольный и несогласный был не кто иной, как отец будущего объездчика Астемира, дед новорожденного Лю… Но, как говорится, один в поле не воин, один на пиру не в счет… Заждавшиеся, голодные люди кинулись к столам, проводив Баташева кто незлобивой усмешкой, кто кличкой гордеца и зазнайки.

Круговые чаши опорожнялись быстро, захмелевшие балагуры стучали по столам тщательно обглоданными костями и требовали новых кусков; кости летели через головы, и чаши передавались из рук в руки.

За стол сесть легко, подняться трудно. То тут, то там зачиналась песня. Старики, насытившись, занялись неторопливой беседой. Некоторые из них, как оно ведется издавна, под влиянием хмеля почувствовали себя всевидящими и всезнающими. Пророчествовать в те времена было в обычае стариков.

Окружив пышнобородого тамаду, люди внимательно слушали его прорицания. Старик тамада, не спуская прищуренных глаз с бараньей лопатки, сообщал, что он видит:

— Гляди и слушай — будет большая кровь. — А из чего это видно, тамада?

— А очень хорошо видно. Кость говорит о многом. Погляди-ка через нее на солнце.

И любопытный смотрел через кость на солнце:

— Красный туман!

— Вот это и есть война. Это войско, поднявшееся на Кабарду. Не миновать войны.

— Кто же это идет на Кабарду, тамада? Не наши ли гости-абхазцы? А может быть, несогласные? — съязвил кто-то.

— Зачем абхазцы? Адыгейцы и кабардинцы с абхазцами давно в дружбе. Крымский хан идет войной. Вот кто. Ой, немало жизней возьмет он у нас! В каком ауле не помнят крымского хана!

— А я слышал, что в Крыму давно уже нет хана. И там власть русского царя. Неразумна твоя речь, тамада.

— Может быть. Может быть. Только знай, разумный, что хотя неразумные не умеют говорить — они разумно чувствуют. А почему? — втолковывал седобородый. — Почему муравьи уходят из долины перед наводнением? Почему крысы бегут с корабля, которого ждет пучина? А потому, что в неразумном кровь говорит. Так и здесь. Здесь говорит кость. Нет, не миновать войны.

— Ну, если так, — вмешался балагур, — тогда налей еще, тамада. Выпьем, ничего не оставим ни татарам, ни несогласному Баташеву…

— Баташев еще одумается.

— Одумается, а пить уж нечего.

— Старикам подбавьте. Пускай несогласные чувствуют себя дураками.

— Давай, давай, добавь еще шипсу… Ох, хороша же чесночная подливка!

И бражничество разгорелось с новой силой, и не страшили больше прорицания старика. Мало ли чего не случается! Вот известно, к примеру, что соседний Бзуканский аул и без войны погиб, а причиной было сито.

Да, да, вы, молодые, не усмехайтесь! Люди перебили друг друга из-за сита. И вот как.

Аул состоял из двух жематов. Один из жематов приобрел сито. День и ночь сито ходило со двора на двор — до того всем нравилось просеивать муку для лепешек через сито. И все было благополучно, пока люди из другого жемата не стали задерживать сито. Слово за слово, разгорелась ссора, ссора перешла в драку, драка кончилась кинжалами… Вот почему кладбище, что находится за старой мельницей, откуда должны прийти абхазцы, называется кладбищем Сита.