Алим Кешоков – Чудесное мгновение (страница 1)
Чудесное мгновение
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ШХАЛЬМИВОКО — АУЛ, ШХАЛЬМИВОКОПС — РЕКА
День рождения мальчика Лю был отмечен событием, памятным для всего аула. Аул Шхальмивоко, что в переводе на русский язык означает Долина Жерновов, расположен вдоль протоков реки, носящей такое же название. В старину главным занятием жителей этого аула была выделка мельничных жерновов из камней, приносимых рекой в паводок из ущелья. Жернова из твердой горной породы славились по всей Кабарде. Окружной городок Нальчик совсем рядом, не больше часа езды верхом, двух — на арбе, и там, на многолюдном базаре, всегда был спрос и на малые жернова, потребные в каждом хозяйстве для ручного помола, и на большие, мельничные. Не удавалось продать за деньги — брали зерном, мукой, а то и бараниной.
Река, служившая таким образом на пользу славному ремеслу, не всегда, однако, выглядела бурной горной рекой. Полной своей силы Шхальмивокопс достигала только во время таяния горных снегов либо после длительных ливней. В иное время, мельчая, она оставляла лужи среди ослепительно белых валунов и неторопливо несла посветлевшие воды по каменистым рукавам, выбирая то одно, то другое русло; под высыхающими валунами мальчуганы выискивали: не занесло ли сюда какого-нибудь добра?
Иногда попадалась форель…
Ну, а уж что делалось на реке, когда, неудержимо прибывая от дождей или стремительного таяния снегов, она с шумом неслась, разливаясь по всем рукавам!
В день рождения Лю хлынул страшнейший ливень. Он заглушил все голоса селения — кудахтанье кур, гоготанье гусей, лай собак. Хозяева с опаской прислушивались, как в их садах ветер и ливень срывают яблоки, треплют солому на крышах… Но вот ливень прошел, женщины бросились в сады и в курятники, мужчины двинулись к берегу вздувшейся реки.
Прояснилось. Блеснуло солнце, как бы довольное тем, что мир освежен дождем. Всюду зазвучали голоса. И уж, конечно, мальчуганы, закатав штаны, прыгали по лужам, через быстрые ручьи…
Могучий поток, грохоча, катил невидимые камни, нес валежину, ветви и целые стволы деревьев, смытых в ущелье.
Все это годилось на топливо или даже на стройку. Легкая добыча влекла сюда и нищего Нургали, и вдову Дису с дочерью, хорошенькой Сарымой, и деда-весельчака Баляцо, и, наконец, богача Мусу, торопившегося на берег с двумя скрипучими арбами и своими приспешниками Батоко и Масхудом.
Лишь жена объездчика Астемира, Думасара, да с нею старая нана, мать Астемира, оставались дома: зачем искать даров горной реки, когда дом озаряется самым большим счастьем: Думасара вот-вот подарит мужу сына.
Об этом еще никто не знал. Даже длинноносая Чача, знахарка, первая сплетница в ауле, известная и за пределами Кабарды, копошилась на берегу и прозевала важную новость.
Не усидел дома и мулла Саид. Стараясь не замочить свои сафьяновые чигили, он со стариковской осторожностью перешагивал с камня на камень, поддерживаемый под руку работником Эльдаром, широколицым, статным парнем лет семнадцати, с горячими черными глазами. Почтительная заботливость не мешала Эльдару перебрасываться шутками с другими парнями. Весело блеснувшее солнце и всеобщее оживление радовали его, хотя недавно парня постигло большое несчастье.
Не успела еще сойти та луна, при зарождении которой окружной суд присудил отца Эльдара, табунщика Мурата, вместе с другими участниками Зольского возмущения[1] к ссылке в Сибирь. Парень остался круглым сиротою — его мать умерла раньше. Имущество бунтовщика Мурата Пашева было конфисковано в возмещение убытков, причиненных восстанием. Пару коней и корову отвели на скотный двор и в конюшню князей Шардановых. Но жить-то сироте нужно! Не один раз его тетка Думасара посетила муллу Саида с курицей под мышкой, и наконец мулла согласился взять парня к себе во двор батраком.
— Эльдар, гляди, чинару несет. Бросайся! Хватай! — понукал работника Саид, утвердившись на большом плоском камне.
— Ой, мулла, меня самого унесет, — отшучивался Эльдар.
— Не отпускай от своего сердца аллаха, и поток не унесет тебя. Смелее, Эльдар, смелее!
Эльдар, не разуваясь, уже входил в шумящую воду.
— А и в самом деле может унести, — раздавались голоса. — Унесет, как унесло его отца Мурата…
— Ну что же, разве не знал табунщик Мурат, куда суется? — заметил кто-то осуждающе. — И не таких уносит.
— То-то и оно! Кувыркнет — и все тут.
— Ой, не шутите, правоверные, — помните, как утонул старшина Магомет Шарданов?
Табунщик Мурат Пашев был единственным из Шхальмивоко осужденным по делу о Зольском возмущении, и тут, в ауле, откровенно говоря, плохо понимали особенный и грозный смысл этого события, но вот не могли забыть, как прошлым летом, в день, подобный сегодняшнему, когда река не любит шуток, подгулявший в городе князек Шарданов, старшина аула и двоюродный брат нынешнего владетельного князя Берда, задумал перебраться вброд через бушующую реку и утонул. Утонул на глазах у людей, вылавливавших, как и сегодня, валежину и не успевших выловить самоуверенного князька. Всадника мгновенно смыло с коня, только бурка мелькнула и поплыла папаха.
Между тем чинару несло на Эльдара. Он ухватил ее.
За чинарой по течению плыла другая добыча.
Теперь навстречу ей забегал уже богач Муса Абуков, понукая полунищего Масхуда и нищего Нургали:
— Масхуд! Нургали! Скорей! Не ждите лодыря Батоко.
Постоянный спутник Мусы, длинноногий, лысеющий хитрец Батоко, всегда охотно поддерживал Мусу в любых словесных стычках, но работать не любил и сейчас опять норовил увильнуть.
Муса не был бы Мусой, если бы упустил случай прихватить чужое. Нет, Муса не брезговал ничем. Дурак делит богатство с богатым, — иронически замечает пословица. Не потому ли, что дурак верит, будто богатый не забудет его в своем завещании?.. Не потому ли и Нургали так хлопочет для Мусы?
Давно уже забытый родственниками и самим аллахом, печальный Нургали, всем своим видом смахивающий на козла, лишен даже чашки молока, ибо не имеет коровы. Но всем известно, какие пылкие мечты лелеет этот корыстолюбивый неудачник, живущий с той доли, что магометане свозят осенью от своих достатков на нищенский его двор…
Впрочем, так ли это? Только ли этим жив мечтатель Нургали?
А другой пособник Мусы, мясник Масхуд, почему он лезет в воду для Абукова? По простоте душевной?
Коран велит помогать соседу — и жилистый, сухопарый Масхуд тоже лезет в воду, хотя не хуже других знает, что Муса-то не стал бы ловить валежник для соседа… Нет, не только как добрый мусульманин старается Масхуд. Он надеется хорошо пообедать. Не может быть, чтобы богач Муса не пригласил самоотверженных помощников откушать у него в доме. И кушанья, конечно, будут поданы на стол красавицей Мариат, которую нелегко увидеть иначе, потому что муж ревниво оберегает ее от чужих глаз… О, как давно и сильно нравится Масхуду красавица Мариат! Сам Масхуд жены не имеет, как не имеет и многого другого. Хотя он целыми днями забивает на бойне крупный и мелкий скот, хороший кусок мяса редко перепадает ему, и он пробавляется больше остатками и потрохами, почему и носит прозвище Требуха в Желудке.
— Масхуд! Эльдар! Не ждите лодыря Батоко, не зевайте! Да сразит меня аллах, если это не кровать…
Откуда ее несет? Из чьего дома? Кто, несчастный, пострадал? Некогда обдумывать все это. Масхуд, по грудь в воде, уже перехватывает добычу. Мутный поток хочет сбить с ног храбреца, пена брызжет в лицо.
— Эльдар, помоги!
И Эльдар, справившись с чинарой, вместе с Нургали и Масхудом выволакивает на камни — что бы вы думали? Вполне исправную деревянную, в резных узорах, кровать.
— Ага, дело! Покуда найдешь золото, держи, Нургали, кровать, — подшучивает Эльдар: кому не известна мечта Нургали — попасть в такую страну, где золото собирают руками?
Нургали моргает своими желтыми, как у козла, глазами, мокрыми руками поглаживает жидкую бородку и говорит:
— Видимо, река смыла дом балкарца в ущелье. Так аллах одного наказывает, другого награждает. Эх!
— И везет же тебе, Муса! — восклицает Эльдар.
— Добро к добру идет, — весело отвечает Муса.
А вдова Диса вертится тут же и подобострастно заключает:
— Удивительно ли, что богобоязненный Муса у аллаха всегда на виду?
С год, как Диса осталась вдовой. Жизнь ее нелегка. Диса не сводит загоревшихся глаз с кровати. Все селение знает, что вдова и две ее дочки спят на земляном полу. Ах, и в самом деле, почему такая удача Мусе? Ни она, ни старшая ее дочка, прехорошенькая Сарыма, не в силах выловить в бешеном потоке что-нибудь стоящее. В промокшие подолы собраны только щепа да веточки.
— О, да ты, Муса, у аллаха на первом счету!
И вдруг — о чудо! — должно быть растроганный этой лестью, Муса делает широкий жест:
— Диса, бери. Отдаю тебе.
Диса не верит ушам. Ее девочка прижалась к ней, с подола сыплются щепки, и тоже смотрит восхищенными глазами на кровать, быстро обсыхающую на ветру и солнце.
— Ну, что же ты, Диса? Бери! — ободряет вдову Эльдар.
— Бери, Диса, — поддерживают другие.
— Давайте помогу, — готов услужить Эльдар и поглядывает на хозяина — муллу.
Саид не противится.
— Мусульманин мусульманину всегда уступает, — поучает добрый мулла.
— Грех отказываться от щедрот мусульманина, — замечает Нургали, но в его голосе слышится зависть.