Аликс Харроу – Десять тысяч дверей (страница 43)
«Держись, Январри». Такое маленькое и смелое проявление доброты стоило ему стольких страданий. А я-то думала, что наказывают только за грехи.
– Он поправится, если с ним больше не случится никаких неприятностей. Я даже не стану трогать вашу псину и горничную. – Голос Хавермайера звучал уверенно, почти непринужденно. Я представила себе мясника, который ведет упирающуюся корову на убой. – Но вам придется пойти со мной.
Я посмотрела на бледное лицо Сэмюэля, на Бада со сломанной лапой, на Джейн, у которой по моей вине теперь не было ни дома, ни работы, и вдруг осознала, что для одинокой сиротки у меня удивительно много друзей, готовых пострадать ради моего спасения.
Нет уж, хватит.
Я как можно аккуратнее переложила Сэмюэля на пол. Помедлив, позволила себе пригладить упавший на его лоб темный локон, поскольку подозревала, что мы больше никогда не увидимся. Хотя бы будет о чем вспомнить.
Потом я встала.
– Ладно. – Мой голос превратился в полушепот. Я сглотнула. – Ладно. Я пойду с вами. Только не причиняйте вреда остальным.
Хавермайер следил за мной. В его глазах читалась жестокая уверенность наглого кота, который готовится наброситься на слабую и маленькую жертву. Он протянул ко мне свою обнаженную руку, и я шагнула вперед.
За моей спиной раздался звук когтей, царапающих пол, потом рычание, и Бад взвился в воздух бронзовой стрелой.
У меня перед глазами внезапно пронеслось воспоминание, отчетливое, как кадры кинопленки, о вечеринке в честь собрания Общества в тот год, когда мне было пятнадцать, и о том, как потребовалась помощь нескольких гостей и дворецкого, чтобы заставить Бада отпустить ногу Хавермайера.
Но теперь спасать его было некому.
Хавермайер издал пронзительный нечеловеческий вопль и попятился. Бад рычал, вцепившись зубами в плоть, и упирался лапами, как будто играл в перетягивание каната. Вот только вместо веревки была правая рука Хавермайера. Если бы Бад не был ранен, если бы его сломанная лапа не подогнулась, он бы, может, одержал победу.
Но Бад споткнулся, и Хавермайер выдернул руку из его зубов, разбрызгивая капли темной крови. Он прижал обе руки к груди – левую, замотанную марлей, лишившуюся трех восковых кончиков пальцев, и правую, прокушенную и изорванную, – и посмотрел на Бада с выражением такой ненависти на лице, что я поняла с пугающей ясностью: сейчас он его убьет. Вцепится израненными руками в шкуру Бада и будет держать, пока тепло не покинет собачье тело, а янтарный свет в глазах не погаснет…
Но он не успел этого сделать. Раздался металлический щелчок, словно ударились друг о друга два кремня, а потом прогремел гром.
Небольшая дырочка появилась на льняном костюме Хавермайера прямо над сердцем. Он удивленно заморгал, уставившись на нее, а потом поднял на нас взгляд, полный неверия.
Темное пятно расцвело вокруг дырочки, и Хавермайер упал. В его падении не было ни драмы, ни изящества; он просто завалился на бок, как тающая свеча, и сполз по дверному косяку.
Раздался мерзкий влажный хрип, как будто кто-то пытался всосать деготь через соломинку. Хавермайер встретился со мной взглядом и улыбнулся.
– Они не перестанут тебя искать, девочка. И готов поклясться… – Он снова издал этот влажный звук, а потом его голова повисла. – Они тебя найдут.
Я ожидала услышать еще один булькающий вдох, но его не последовало. Лежавшее на полу тело вдруг показалось мне намного меньшим, чем оно было раньше. Оно напоминало останки засушенных паучков, которые имели свойство накапливаться между оконными рамами.
Я медленно обернулась.
Джейн стояла, широко расставив ноги и подняв руки, которые, ни капли не дрожа, крепко сжимали…
Читателю известно это чувство, когда видишь знакомый предмет в совершенно непривычных обстоятельствах? Как будто глаза не могут осмыслить то, что видят?
Я привыкла видеть этот револьвер марки «Энфилд» в стеклянной витрине на столе у мистера Локка.
Джейн опустила дуло, от которого к потолку поднялся всего один завиток черного дыма. Она осмотрела револьвер с хладнокровным и беспристрастным выражением.
– Если честно, я даже немного удивлена, что он выстрелил. Это же антиквариат. С другой стороны, – недобрая, но довольная усмешка сверкнула на ее губах, и я вдруг увидела Джейн такой, какой она, наверное, была когда-то: молодой амазонкой, полной охотничьего азарта; хищницей, которая крадется по джунглям иного мира, – мистер Локк всегда заботился об экспонатах своей коллекции.
Из всех четверых присутствующих – или пятерых? можно ли считать Хавермайера? – только Джейн полностью овладела собой. Бад взволнованно скакал на трех ногах вокруг тела, поскуливая и рыча, будто жалуясь, что его лишили отличной драки. Я опустилась на колени возле Сэмюэля, который пошевелился, поморщившись и вздрогнув, как будто долго не мог очнуться от неприятного сна. Я почувствовала, как пульсирует с каждым ударом сердца моя израненная, забинтованная рука, и мне в голову пришла нелепая мысль: «Все совсем не как в наших газетных рассказах, Сэмюэль». Разве не должно быть больше крови? Больше шума?
Джейн как будто совсем не волновалась. Она коснулась моего лица прохладной рукой и посмотрела на меня оценивающе, как человек, который проверяет, нет ли трещин на упавшей фарфоровой кукле. Потом кивнула – сомнительный вердикт; я чувствовала себя совершенно разбитой – и принялась за дело. Она развернула изъеденную молью простыню рядом с Хавермайером, ловко перекатила на нее тело и потащила за дверь. Труп несколько раз стукнулся о порог с неприятным глухим звуком – да, Порог определенно опасное место, подумала я с истеричным смешком, – а потом до меня донеслось шуршание, с которым тяжелый предмет тащат по ковру из хвои.
Джейн вернулась с двумя ржавыми ведрами озерной воды. Она закатала рукава и стала напоминать скорее трудолюбивую домохозяйку, чем убийцу. Увидев меня, Джейн остановилась и вздохнула.
– Займись Сэмюэлем, Январри, – мягко произнесла она.
В этих словах мне почудилось несказанное: «Возьми себя в руки, девочка» – и, может, даже: «Все будет хорошо». Я слегка неуверенно кивнула.
У меня ушло полчаса на то, чтобы уложить Сэмюэля отдыхать, даже притом, что он помогал мне по мере сил. Сначала пришлось дотащить его до кровати и привести в чувство, чтобы он смог забраться на нее. Потом я убедила его разжать пальцы, которые судорожно стискивали мою руку, – «Все хорошо, ты в безопасности, Хавермайер… в общем, не важно, его здесь больше нет… Господи, Сэм, больно же», – а потом развести огонь и укрыть дрожащие ноги Сэмюэля одеялами.
Джейн со скрипом подтащила еще один стул, села рядом со мной и принялась оттирать свои влажные руки юбкой, оставляя на ткани бледно-розовые пятна.
– Когда твой отец нанял меня защищать тебя, – тихо начала она, – он сказал, что кто-то идет за ним по пятам и, возможно, однажды его настигнут. А потом придут за его дочерью, которую он спрятал в безопасном месте. – Джейн помедлила, переводя взгляд на меня. – Я, кстати, возразила, что дочерям не нравится прятаться в безопасных местах, они бы предпочли быть с родителями. Он не ответил.
Я сглотнула, сдерживая своего внутреннего ребенка, который хотел топнуть ногой и воскликнуть: «Как же так?» – или с рыданиями броситься на шею Джейн. В любом случае было уже поздно.
Вместо этого я спросила:
– Но чем вообще занимался мой отец? И если за ним и впрямь шли по пятам неведомые злодеи – наверное, закатывать глаза здесь неуместно, ведь ты только что застрелила настоящего вампира, – то кто они такие?
Джейн ответила не сразу. Она наклонилась и подняла папину книгу, лежавшую на полу возле кровати.
– Не знаю, Январри. Но, полагаю, они действительно настигли твоего отца и теперь начали охоту на тебя. Думаю, тебе лучше дочитать книгу.
Как удобно: в эту тяжелую минуту от меня требовалось именно то, что я умела лучше всего: спрятаться от мира в страницах книги.
Я взяла «Десять тысяч дверей», уселась поудобнее, подогнув под себя ноги, и открыла последнюю главу.
Глава шестая
Рождение Джулиана Сколлера
Йуль Ян долго плавал в мутной темноте, оторванный от своей физической оболочки. Ему казалось, что это к лучшему, поэтому решил как можно дольше не всплывать на поверхность.
Это было непросто. Темноту порой нарушали странные голоса и свет фонарей, его собственное тело, так некстати требующее удовлетворения потребностей, сны, которые заставляли его просыпаться в незнакомой комнате, тяжело дыша. Пару раз он слышал пронзительный и знакомый детский крик, и в груди начинало колоть, словно под ребрами терлись друг о друга осколки глиняного горшка. Потом он снова проваливался в забвение.
Но постепенно, неохотно, шаг за шагом Йуль начал поправляться. Теперь он мог несколько часов подряд пролежать в сознании, но молча и неподвижно, как будто действительность была тигрицей, которая может не заметить его, если не шевелиться и не шуметь. Но нельзя было спрятаться от бесцеремонного, неприветливого человека с черной кожаной сумкой, приходившего померить ему температуру и сменить повязку на голове. Впрочем, Йуль мог хотя бы игнорировать его вопросы и покрепче сжимать челюсти, когда перед ним ставили миску с горячим бульоном. Точно так же он игнорировал невысокую полную женщину, которая иногда врывалась в его комнату, причитая что-то про его дочь – правда ли он отец девочки? Зачем он полез с ней в гору? Где ее мать? Не желая слушать, он вжимался затылком в матрас, чтобы боль и темнота снова поглотили его – не самое совершенное средство, но вполне эффективное.