Аликс Харроу – Десять тысяч дверей (страница 42)

Суровые черты ее лица слегка смягчились от теплых воспоминаний.

– Это были женщины. Мускулистые, с золотыми глазами, невероятно высокие, наделенные плавной грацией, напоминающие львиц. У них была пестрая пятнистая кожа, а улыбки обнажали острые зубы. Мне они показались самыми прекрасными существами на свете. Они взяли меня с собой. Мы не понимали язык друг друга, но они отдавали мне простые приказы: иди, ешь, сиди, освежуй добычу к ужину. Я сопровождала их дозор несколько недель, может, даже месяцев, и многому научилась. Научилась бесшумно красться по лесу и смазывать тетиву лука жиром. Привыкла есть сырое мясо с кровью. Узнала, что все истории об ограх, которые мне доводилось слышать, – это правда и что в тенях прячутся чудовища.

В ее голосе слышался какой-то гипнотический ритм.

– Я полюбила Лиик и ее охотниц. А когда увидела, как они обращаются, сбрасывая кожу, как их челюсти удлиняются, а ставшие ненужными луки падают на землю, то не испугалась, а испытала зависть. Всю свою жизнь я была бессильной, а эти женщины-леопарды словно воплощали слово «сила», написанное на ткани их мира.

Я никогда раньше не слышала, чтобы голос Джейн звучал так живо. Даже когда ей не нравилась концовка книги, или подгорал кофе, или же кто-то из гостей на празднике отпускал обидную шутку, прикрыв рот перчаткой. Я почти почувствовала себя виноватой.

– Но дозор подошел к концу, и женщины отвели меня к себе домой, в деревню, окруженную фруктовыми деревьями и фермами, спрятанную в жерле мертвого вулкана. Мужчины приветствовали их на улицах, держа на руках пухлых малышей и глядя на меня с жалостью. Они отвели меня в дом Лиик и накормили, и в эту ночь, а также и в следующие, я спала на мягких мехах, окруженная тихим сопением детей Лиик. Я чувствовала, – Джейн сглотнула, и на мгновение ее голос надломился, – что обрела дом.

Мы немного помолчали.

– И ты осталась там? В деревне?

Джейн улыбнулась горькой, кривой улыбкой.

– Да. Но Лиик с охотницами надолго не задержались. Однажды утром я проснулась и обнаружила, что они снова ушли в леса, в дозор, а меня оставили. – Ее голос зазвучал отрывисто. Насколько это больно – когда тебя бросают уже во второй раз? – я уже достаточно хорошо освоила их язык, чтобы понять, что говорят мне мужья: в лесу не место такому созданию, как я. Я слишком мала, слишком слаба. Мне следует остаться в деревне, растить детей, растирать орехи тиси в муку и жить в безопасности. – Снова кривая улыбка. – Но к тому моменту я уже научилась убегать. Я украла лук и три бурдюка с водой и вернулась к двери из слоновой кости.

– Но…

– Почему? – Джейн потерла пальцем древесный узор на столешнице. – Думаю, потому что я не хотела жить в безопасности. Я хотела быть опасной, хотела обрести свою силу и вписать ее в ткань мира.

Я отвела взгляд и посмотрела на Бада, который тихо ворчал во сне.

– Значит, ты ушла из мира женщин-леопардов. И куда ты отправилась?

Неужели никому не суждено остаться в своей Стране чудес? Что Алиса, что Дороти, что Дарлинги, – всех затянуло обратно в этот унылый мир, и скучные взрослые заботливо укрыли их одеялом. Вот и мой отец застрял в этой серой действительности.

Джейн издала громкий презрительный смешок.

– Я отправилась к ближайшему британскому аванпосту, украла винтовку «Ли-Метфорд» и столько патронов, сколько смогла унести, а потом вернулась к двери из слоновой кости. Через две недели я заявилась в деревню, перекинув ружье через плечо и держа под мышкой вонючий окровавленный череп. Я снова оголодала и исхудала, хлопковое платье превратилось в драную набедренную повязку, и в бою мне сломали пару ребер, но глаза у меня светились от гордости.

Как и сейчас – в сумраке хижины они сверкали опасным блеском.

– Я подошла к Лиик посреди улицы и бросила череп огра к ее ногам. – Ее улыбка стала шире, снова открывая щель между зубами. – Следующие двадцать два года я провела в дозорах с женщинами-леопардами. На моем счету были двенадцать побед, два мужа, одна жена-охотница и три имени на трех языках. У меня был целый мир, полный крови и славы. – Джейн наклонилась ко мне, вглядываясь в мои глаза, словно черная кошка, бьющая невидимым хвостом. Когда она продолжила, ее голос стал ниже и грубее: – И все это оставалось бы у меня до сих пор, если бы в тысяча девятьсот девятом году твой отец не пришел и не закрыл мою дверь навсегда.

Я внезапно лишилась дара речи, и не от смущения или неуверенности. Просто все слова словно высыпались у меня из головы, и осталось лишь глухое монотонное гудение. Может, если бы у меня было побольше времени, я бы пришла в себя и сказала что-нибудь вроде: «Мой отец? Закрыл Дверь?», или, может: «Откуда ты знаешь?», или даже самое честное и необходимое: «Мне так жаль».

Но я не успела ничего такого сказать, потому что внезапно раздался стук в дверь и чей-то холодный голос протянул:

– Мисс Сколлер, дорогуша, вы там? Мы так и не договорили.

На мгновение мы погрузились в чистую, как хрусталь, тишину.

Потом крючок на двери приподнялся, и она распахнулась. Джейн резко встала, уронив стул, и ее руки нырнули в карманы юбки. Бад с трудом поднялся, ощетинившись и скаля зубы. Сама я не могла пошевелиться, будто муха, попавшая в холодный мед.

На пороге стоял Хавермайер. В нем с трудом можно было узнать джентльмена, который посещал собрания Общества и унижал нас на рождественских приемах. Льняной костюм помялся и посерел за несколько дней непрерывной носки, кожа порозовела, а в тошнотворной улыбке чудилось что-то неправильное. Левая рука была замотана марлей, бурой от крови. Правая рука – обнажена.

Но не облик Хавермайера заставил меня вскочить на ноги и протянуть руки к двери. Я увидела, что он приволок с собой юношу, избитого, практически без сознания.

Сэмюэля Заппиа.

Руки Сэмюэля были связаны за спиной, а рот заткнут тряпкой. Его кожа, обычно имевшая теплый коричневатый оттенок, теперь стала болезненно желтой, а глаза ввалились. В них читался знакомый мне животный страх. Если бы я посмотрелась в зеркало после того, как Хавермайер прикоснулся ко мне, то увидела бы на своем лице такое же выражение.

Сэмюэль заморгал, пытаясь привыкнуть к полумраку комнаты. Его взгляд остановился на мне, и сквозь кляп прорвался хриплый стон, как будто один мой вид стал для него ударом.

Джейн пришла в движение. Все в ней говорило о готовности сопротивляться – линия плеч, длина шага, рука, вынырнувшая из кармана с чем-то тускло блестящим. Но Хавермайер поднял обнаженную правую руку и поднес к шее Сэмюэля, едва не касаясь его кожи.

– Ну-ну, дамы, успокойтесь. Я бы не хотел совершить что-нибудь непоправимое.

Джейн помедлила, услышав угрозу, но не понимая ее. Я наконец справилась с голосом.

– Джейн, нет! – Я дрожала, вытянув забинтованные руки, как будто могла удержать Джейн или Бада, если они решат накинуться на Хавермайера. – Он что-то вроде… Вроде вампира. Нельзя, чтобы он к вам прикоснулся.

Джейн замерла, излучая предельное напряжение.

Хавермайер издал короткий смешок, который показался мне таким же неправильным, как улыбка.

– Признаюсь, примерно такие же чувства я испытываю к этому вашему мерзкому животному. Как он выжил? Знаю, Эванс умом не блещет, но я думал, что утопить собаку он вполне способен.

От ярости я вонзила ногти в ладони и сжала зубы. Недоулыбка Хавермайера сделалась шире.

– Так вот. Я пришел, чтобы продолжить беседу, мисс Сколлер, поскольку нашу прошлую встречу вы пропустили. Хотя, признаюсь, мои намерения несколько изменились с тех пор, как я стал свидетелем вашего чудесного фокуса. – Он помахал забинтованной рукой, недобро сверкнув глазами. Я заметила, как Сэмюэль сглотнул.

– Оказывается, вы весьма необычное создание – мы все по-своему талантливы, но никто из нас не способен проделать такую дыру там, где ее раньше не было. Корнелиус знает? С него бы сталось. Вечно он собирает все самое лучшее и прячет в этом мавзолее, который называет домом. – Хавермайер покачал головой. – Но мы решили, что он больше не имеет права вас прятать. Мы бы очень хотели с вами пообщаться.

Мой взгляд заметался по комнате: от Джейн к Баду, а потом к белым пальцам Хавермайера, поднесенным, словно нож, к шее Сэмюэля. Я словно вновь и вновь пыталась решить уравнение, надеясь получить другой ответ.

– Пойдете со мной – сейчас же и не сопротивляясь, – и я не стану высасывать жизнь из вашего бедного маленького лавочника.

В это мгновение пальцы Хавермайера с издевательской нежностью коснулись кожи Сэмюэля. Тот вмиг стал похож на пламя свечи, дрожащее на ветру. По его телу прокатилась судорога, он резко задышал через кляп, а ноги подкосились.

– Нет!

Я кинулась вперед и подхватила Сэмюэля, падающего вперед. Мы оба опустились на пол. Сэмюэль дрожал у меня на коленях, а моя левая рука горела от боли, потому что едва затянувшиеся раны снова закровоточили. Я вытащила промокший кляп у него изо рта, облегчая дыхание, однако его глаза продолжали отстраненно смотреть в пустоту.

Кажется, я что-то шептала («Нет, нет, Сэмюэль, пожалуйста!»), потому что Хавермайер недовольно цокнул языком.

– К чему эта истерика. Он в полном порядке. Ну ладно, не в полном – когда я отыскал его прошлой ночью, он не хотел мне помогать. Но я был настойчив. – Недоулыбка вернулась. – Вы исчезли – к слову, забрав с собой кусочек меня, – и не оставили зацепок, кроме одной: его очаровательной записки, которую вы так бессердечно бросили в Брэттлборо и которую он имел глупость нацарапать на обороте чека со штампом лавки Заппиа.