Воскликнул бы тогда: «Я к вам приду,
Чтоб вам помочь!» На кудри золотые,
Амором завитые,
Мне на погибель, наложил бы руку
65 И стал бы мил, мою смиряя муку.
О, если б косы пышные схватив,
Те, что меня измучили, бичуя,
Услышать, скорбь врачуя,
И утренней, и поздней мессы звон![1238]
70 Нет, я не милосерден, не учтив, —
Играть я буду, как медведь, ликуя.
Стократно отомщу я
Амору за бессильный муки стон.
Пусть взор мой будет долго погружен
75 В ее глаза, где искры возникают,
Что сердце мне сжигают.
Тогда, за равнодушие отмщенный,
Я все прощу, любовью примиренный.
Прямым путем иди, канцона, к даме.[1239]
80 Таит она, не зная, как я стражду,
Все, что так страстно жажду.
Пронзи ей грудь певучею стрелою —
Всегда прославлен мститель похвалою.
ЛАТИНСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
ЭКЛОГИ
I
[ДЖОВАННИ ДЕЛЬ ВИРДЖИЛИО — К ДАНТЕ]
Благостный глас Пиэрид,[1240] услаждающий пением новым
Тленный мир, вознести его жизненной ветвью[1241] стараясь,
Взору людскому открыть троякой участи грани,
Что суждена их душе по заслугам: Орк — нечестивым,
5 Лета[1242] — парящим к звездам, надфебово царство[1243] — блаженным,
Что ж ты бросаешь, увы, неизменно столь важное черни,
Бледным[1244] же нам ты своих совсем не даешь прорицаний?
Право, кифарой скорей расшевелит кривого дельфина
Дав[1245] и быстрей разрешит загадки мудреного Сфинкса,
10 Чем невежды постичь глубины Тартара смогут,
Да и Платону едва постижимы вышние сферы,
Хоть обо всем этом здесь безо всякого квакает толку
На перекрестках болтун, что и Флакка со свету сжил бы.[1246]
Скажешь: «Не им говорю, а тем, кто искусен в науке!»
15 Да, но ведь светским стихом![1247] Ученым народное чуждо:
Пусть это общий язык,[1248] но с тысячью всяких различий.
Кроме того, ни один (а ты ведь шестой[1249] в этом строе),
Да и твой вождь в небесах,[1250] площадной никогда не писали
Речью; а потому, о поэтов судья беспристрастный,[1251]
20 Вот что скажу я тебе, коль меня обуздать не захочешь:
Не расточай, не мечи ты в пыль перед свиньями жемчуг,
Да и Кастальских сестер не стесняй непристойной одеждой,
Но возглашай, я молю, то, что славу твою преумножит,
Во вдохновенных стихах, и тем и другим одаренный.[1252]
25 Ведь уже многое ждет в рассказах твоих освещенья:
К звездам каким полетел Юпитеров оруженосец,[1253]
Пахарь какие, скажи, цветы и лилии вырвал,[1254]
Ланей фригийских воспой, собачьим растерзанных зубом,[1255]
Горы Лигурии, флот опиши ты партенопейский.[1256]
30 В этих стихах ты бы мог до Гадеса Алкидова выплыть,[1257]
Истра[1258] вспять потекут струи для знакомства с тобою,
Царству Элиссы[1259] былой и Фаросу[1260] станешь ты ведом.
Коль тебе слава мила, то ни область в тесных пределах
Не успокоит тебя, ни сужденье льстивое черни.
35 Первым я наслажусь, коль меня сочтешь ты достойным, —
Жрец Аонид и родной, соименный поклонник Марона,[1261] —
Пред школярами предстать при всеобщем их ликованье
Вместе с тобой на челе в пенейском венке[1262] благовонном,
Точно глашатай верхом, с восторгом славящий громко 
