Алибек Таиров – До пятнадцать досчитай (страница 3)

Но я не сдавался. Где-то в глубине своей души, сквозь боль и усталость, во мне жило упрямое понимание: я должен приспособиться… я должен научиться быть как все. Не убегать, не закрыться, а научиться жить в этом новом, непривычном пространстве. Это не было осознанным решением, скорее – инстинктом выживания, тихим, но настойчивым голосом, не позволяющим сломаться окончательно.

В шестом классе, в мою жизнь ворвалось чувство, перевернувшее с ног на голову мой внутренний мир. Оно пришло неожиданно, без предупреждения, как резкий порыв ветра, сметающий всё на своём пути и оставляющий после себя лёгкое головокружение, странное, щемящее чувство в груди. В нашем классе появилась новая ученица – Айсулуу.

Когда Айсулуу вошла в класс, время утратило свой привычный ход, и на короткий миг даже остановилось. Перешептывания одноклассников, скрип парт, голос учителя, представлявшего новую ученицу, отошли куда-то на задний план, оставив передо мной лишь новый образ…

Милое, чуть растерянное лицо. Негромкий, сдержанный голос. Улыбка, в которой было что-то одновременно смущённое и светлое. Даже самые обыкновенные движения казались мне какими-то особенными, словно эта девочка пришла из другого мира – более яркого и прекрасного, чем наш. Я не мог отвести от неё взгляда. Вероятно, со стороны это выглядело нелепо, но впервые за долгое время мне было абсолютно всё равно, как я выгляжу и что обо мне подумают другие. Внутри меня что-то переменилось: я влюбился, без оговорок и сомнений, с первого взгляда.

К несчастью, я оказался не единственным, кто обратил внимание на Айсулуу. Она быстро стала центром всеобщего внимания. Девочки тянулись к ней, стремясь подружиться, мальчики — завоевать расположение, каждый по-своему, неуклюже и старательно.

Очень скоро вокруг Айсулуу сложился целый круг восхищённых взглядов, в который входили не только ребята из нашего и параллельных классов, но и ученики постарше. Для меня это было одновременно и тихим счастьем, и мучительным испытанием. С одной стороны, меня согревала мысль о том, что, несмотря на все различия между мной и другими мальчиками, мы всё же были схожи в вопросе красоты нашей новой одноклассницы. С другой стороны, во мне поднималась глухая, беспросветная грусть. Я прекрасно понимал, что шансов у меня нет. Среди рослых, громких и уверенных в себе ребят я был лишь тенью — незаметной и легко отодвигаемой в сторону. Мои чувства были обречены остаться безответными, и от того они становились ещё более острыми, ещё более личными – как нечто такое, что принадлежит тебе только потому, что не может принадлежать кому-то другому.

Разумеется, я не терял надежду окончательно. Где-то на дне моей романтической души теплилось робкое, сладостное представление о том, что при каком-то удачном, счастливом стечении обстоятельств мы с Айсулуу всё же сможем подружиться, что жизнь сама, без моего вмешательства, тихо подтолкнёт нас друг к другу, и всё случится легко и естественно, точно так и должно было быть.

Но, к сожалению, этот сценарий был возможен лишь только в моём воображении. В мечтах. В теории всё выглядело до смешного простым: подойти, произнести парочку самых обычных, ничем не примечательных слов, быть может фраз, улыбнуться, затеять обыкновенный, абсолютно незатейливый разговор – наподобие тех, что можно завести с каким-нибудь другим человеком, не задумываясь заранее о каждом слове. Однако, каждый раз, когда я решался сделать этот первый шаг, внутри меня всё сжималось – резко, как от совершенно неожиданного удара. Слова рассыпались прежде, чем успевали сложиться во что-то связное. И я снова застывал на месте — неподвижный, немой, с целым миром внутри и ни единым словом снаружи.

Когда судьба давала мне шанс — случайная встреча на перемене, соседство у доски, мимолётная близость в коридоре — моя смелость куда-то исчезала, сердце учащённо колотилось, мысли разбегались, голова пустела, и вместо слов, которые мне так хотелось сказать, оставалась лишь хлипкая, тревожная закомплексованность. Я боялся показаться глупым, неуместным, боялся, что она не поймёт меня или, что в ответственный момент мой голос дрогнет. Но больше всего я страшился, что она посмотрит на меня с усмешкой — той самой, от которой хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть, словно тебя никогда и не было.

Иногда, когда очередной школьный день клонился к завершению, а я в очередной раз так и не нашёл в себе сил завязать с Айсулуу какой-нибудь элементарный разговор, снова отвёл взгляд в сторону или сделал вид, будто занят чем-то важным, — я заклинал себя забыть о ней. Я твердил себе, что это глупо, что моим мечтаниям не суждено претвориться в жизнь, что лучше вырвать это чувство сейчас, пока оно не проросло слишком глубоко и не стало частью меня. И я искренне убеждал себя в этом… я верил, что способен заглушить чувства, которые уже давно жили во мне помимо моей воли.

Безусловно, этим жалким попыткам не суждено было сбыться, ведь стоило мне очередным утром войти в класс и увидеть Айсулуу за школьной партой, как все чувства, которые я пытался погасить ночью, вспыхивали снова с прежней, а то и пущей силой.

Так я и жил — между сокровенным желанием стать ближе к той, которую любил, и малодушным желанием её забыть. День за днём я не мог выбрать ни то, ни другое, и оставался там, где обычно – в тени, на расстоянии, с молчанием вместо слов и надеждой вместо действий.

Я вынужден был прятаться, держась на безопасном расстоянии, с которого мог украдкой, незаметно наблюдать. Я ловил каждое слово, которое произносила Айсулуу, запоминал её интонации, движения, паузы между словами. Я знал, что может её обрадовать, а что напротив – в одно мгновение испортить настроение, о чём она может говорить с воодушевлением, о чём наоборот — с равнодушием и безразличием. Например, я знал, что Айсулуу очень любит запах мяты, а её любимый цвет — бирюзовый, и что она мечтает однажды побывать в Париже, увидеть этот город не с открыток, а своими глазами. Я знал, как меняется её смех, когда ей по-настоящему весело и хорошо, и как едва заметно хмурятся её брови, когда что-то идёт не так. Я знал её лучше, чем она могла себе представить. И хотя я понимал, что всё это вряд ли когда-нибудь пригодится, я не мог перестать наблюдать за ней.

Смирившись с тем, что я не могу выразить свои чувства напрямую, я начал действовать иначе – скрытно, почти тайно, как будто даже от самого себя. Я писал Айсулуу короткие записки, в которых осторожно, без подписи, делал разного рода и на разные темы комплименты. На День всех влюблённых я подкладывал безымянные валентинки на её стол — так, чтобы никто не увидел и не догадался, чья это рука. Я старался ухаживать за ней незаметно, не требуя от себя открытого шага и не рискуя быть разоблачённым. В этих крошечных, ни к чему не обязывающих знаках внимания было что-то утешительное: они позволяли мне чувствовать свою причастность к её жизни, не разрушая того хрупкого равновесия, в котором я научился жить.

Школьные годы шли своим чередом, сезоны сменяли друг друга, будни перетекали из одного в другой, классы менялись, лица взрослели, а мои попытки привлечь внимание Айсулуу по-прежнему оставались безуспешными. Что бы я ни делал, как бы ни старался – она просто-напросто меня не замечала. А порой, что было гораздо больнее и унизительнее, замечала лишь для того, чтобы тут же отвернуться, как отворачиваются от чего-то незначительного, случайно попавшего в поле зрения. И это мимолётное, равнодушное «заметила и забыла» ранило куда глубже, чем полная невидимость.

Моё терпение иссякало, а вместе с ним и надежда на то, что когда-нибудь Айсулуу разглядит во мне нечто большее, чем малознакомого одноклассника, случайно оказавшегося рядом. И тогда, как это часто бывает в юном возрасте, я начал менять тактику на агрессивную. Зимой, например, я с неожиданной для самого себя радостью участвовал в том, чтобы намылить Айсулуу снегом, – старательно, с азартом – стараясь как можно больше затолкать за шиворот белой рубашки. Я назойливо пытался заговорить с ней, даже когда она ясно давала понять, что не желает этого. И вот что было удивительно в этой ситуации: раньше, когда я мечтал о самом простом, непримечательном разговоре с Айсулуу, часами напролёт придумывал возможные начала предстоящей беседы, темы для разговора, перебирал в уме слова, выстраивал их в идеальные фразы, оттачивал формулировки, примерял интонации, и в итоге не мог решиться на их реализацию. Но стоило мне сменить тихую надежду на дурачество, как смелость объявилась тут как тут, появились десятки поводов подойти, сотни способов задеть, бесконечные вариации того что, можно сказать. Иногда я дразнил Айсулуу обидными словами. Я не понимал тогда, что делаю ей больно, а быть может и понимал, но не хотел задумываться об этом всерьез. Я руководствовался логикой, что любая эмоция — раздражение, злость, обида — лучше холодной пустоты и равнодушия, которых я навидался вдоволь. Пусть она злится. Пусть замечает. Лишь бы только не смотрела на меня, как на пустое место.

И вот однажды я добился своего – отношение Айсулуу изменилось ко мне. Сначала это были едва уловимые перемены – короткие неприязненные взгляды, лёгкая напряжённость в голосе, едва заметное раздражение, которое можно было принять за случайность или плохое настроение. Но со временем и под моим чутким, назойливым упорством её взгляды становились всё более холодными, ответы — резкими, хлёсткими. Она явно была раздражена моими глупыми выходками, а я, как заведённый, не мог остановиться. Я придерживался мнения, что если она злится на меня, то я хоть как-то существую в её мире, а значит это было лучше, чем не существовать вовсе. И этот самообман давал мне иллюзию смысла, позволял продолжать, даже когда внутренний голос подсказывал, что я хватил через край.