Алибек Таиров – До пятнадцать досчитай (страница 2)

В заключении, должен отметить, что в целях конфиденциальности – и моей и множества людей – имена персонажей изменены случайным образом, а я буду упоминаться в данной книге под именем Ильяс.

ГЛАВА 1. ДЕТСТВО

1

Я родился в городе Нарын – маленьком, уютном городке, затерявшемся в суровых горных хребтах Кыргызстана.

Здесь, среди возвышенных исполинов, укутанных вечными снегами, и чистых, звонких рек, торопливо несущих свои воды через просторные долины, произошли мои первые открытия — не глобальные, не меняющие мир, но весьма важные и значимые для маленького мальчика, который только начал вставать на путь познания окружающего мира.

На тот момент город Нарын был для меня всем миром – целой вселенной, за пределами которой не существовало ничего другого. Каждый закоулок, каждый двор, каждая пыльная тропинка, взбирающаяся на пригорок, были не просто деталями городского ландшафта, но непременно важными органами единого цельного организма. Вместе, они складывались в мою внутреннюю картину мира, сложенную в памяти с той же ясностью, с какой судьба отпечатана на линиях ладони.

Я знал о своём городе всё, что было для меня важным: где растёт самое высокое дерево, под густой кроной которого можно было укрыться от палящего летнего зноя, лёжа в тени и глядя сквозь листья на выцветшее от жары небо, где находится самый уютный двор — тот самый, в котором время теряло свой счёт, а мы могли играть до самой темноты, не задумываясь ни о завтрашнем дне, ни о том, что однажды это блаженное чувство исчезнет, уступая место грядущей мирской жизни, и, конечно, где можно было аккуратно пробраться к реке Нарын — великой, молчаливой, с водой цвета глубокого и таинственного – изумрудно-бирюзового. Мы пускали на её спокойные воды самодельные деревянные и бумажные кораблики, а затем подолгу смотрели, как они, слегка покачиваясь, уносятся в далёкое плавание.

Именно в этой горной колыбели, под присмотром заснеженных титанов, я получил нетленные сокровища, из которых сплетается подлинное детское счастье: тепло семейных отношений, радость дружбы, уют родного дома и, конечно, самое главное – безграничные просторы для фантазии, где несколько камней и булыжников, сложенных в круг, могли стать крепостью, обороняемой до последнего вздоха, а забытая тропа за оврагом – началом Великого Шёлкового пути, полного неожиданных чудес и опасностей.

Школа, в которой я учился, официально считалась русскоязычной, но, как бы странно это не звучало, реальность была совершенно иной – несмотря на громкое название, все предметы, включая уроки русского языка и литературы, проводились на кыргызском языке. Удивительный парадокс: мы вроде бы изучали русский язык, но объяснения учителей, обсуждения и даже домашние задания нам задавали на родном кыргызском языке. Такой подход, с одной стороны, помогал лучше понять материал – нам всё казалось понятнее, ближе и доступнее, и мы могли глубже вникать в суть вопросов, не отвлекаясь на языковой барьер – но с другой стороны такой подход оставлял пробелы в практическом применении. Русский язык, который должен был стать не менее важным, чем кыргызский, на самом деле оставался чем-то далёким и абстрактным.

Когда я закончил третий класс, наша семья столкнулась с большими переменами. Моего отца ротировали в столицу, и нам пришлось покинуть родной город, чтобы начать новую жизнь в Бишкеке.

Переезд стал для меня рубежом, разделившим детство на "до" и "после". Всё, что было мне знакомо и дорого, осталось позади: во дворах, где мы с друзьями могли играть до наступления темноты, в узких проулках, хранивших следы ежедневных маршрутов, в неспешном ритме города, к которому я привык с самого рождения. Впереди же ждал большой, шумный город, полный незнакомых лиц, новых правил и совершенно иного уклада жизни.

Я поступил в русскоязычную школу, и, надо заметить, она была полной противоположностью той, к которой я привык в Нарыне. Здесь все предметы, начиная от урока русского языка и закачивая физической культурой, проводились исключительно на русском языке. Единственным исключением был урок кыргызского языка, который, как ни старалась учительница, проводился на кыргызском языке лишь наполовину.

Моя жизнь переменилась большим испытанием. Я оказался в мире, где абсолютно всё – от шуток на переменах до объяснений учителей – происходило на языке, которым я не владел в необходимой мере. Мои одноклассники легко общались между собой, шутили, спорили, играли, они с лёгкостью находили общий язык и, казалось, не испытывали каких-либо трудностей в учёбе. Я же чувствовал себя чужим, будто попавшим в другую реальность. Мне тяжело было объяснить свою позицию, подбирать нужные слова и выражения, а когда я всё же находил, что сказать, то слова выходили наружу с диким, варварским акцентом, который выдавал мою чужеродность и неуверенность. Я очень стыдился этого, старался отвечать коротко, односложно, лишь бы не привлекать к себе лишнего внимания.

Помимо этого, проблема моей социализации заключалась не только в языке общения, но и, пожалуй, в самом главном – в укладе жизни и быта. Город Нарын жил в уникальном размеренном ритме: люди там крепко пожимали руки, здоровались по имени, знали каждый друг друга в лицо, и каждый день там двигался неторопливо, как река в тихую погоду. Бишкек же жил совсем иначе: громко, стремительно, не оглядываясь. Здесь постоянно все куда-то спешили, на ходу переговаривались между собой и также быстро расходились по своим делам. Улицы были заметно шире, дома выше, витрины ярче, и всё это вместе чудовищно давило на меня. В Нарыне я был своим среди своих. В Бишкеке же я был чужим среди чужих.

У моих одноклассников были какие-то свои негласные правила, шутки, точки соприкосновения – всё это было легко понятно им, но абсолютно наглухо закрыто для меня. Я не понимал, почему одно слово может вызвать смех, а другое — обиду, почему одни вещи считались вполне себе естественными, а другие — странными. Я был свидетелем, когда один из школьных мальчишек как бы невзначай между делом сказал всего лишь пару слов, и все вокруг (а нас было немало) словно по какому-то негласному уговору громко и дружно, от души засмеялись. Честно сказать, я тогда не понял ни сути сказанного, ни юмора, но тоже смеялся, вынужденно делая вид, будто понял о чём идёт речь. Внутри же пылало горящее чувство стыда… и неистового страха от того, что кто-то вдруг обернётся и спросит: «А ты чего смеешься? Ты хоть понял о чём речь?». Это было унизительно — смеяться со всеми, но даже не знать над чем.

У всех моих одноклассников были свои герои, свои истории, уходящие корнями в жизнь, о которой я не ведал. Они ссылались на что-то общее, случившееся когда-то давно или наоборот буквально недавно — на какой-то двор, какой-то значимый случай — и эти общие моменты крепко связывали их друг с другом, каждый раз оставляя меня за невидимой чертой.

Я пробовал подражать, перенимать слова, интонации, повторять услышанные фразы, но всякий раз что-то выходило не так, и я снова оказывался чужим, только теперь ещё и нелепым чудаком. Я чувствовал себя человеком, которому дали книгу без начала: все вокруг знали, о чём она, где и когда началась, а я листал страницы, не понимая, почему герои оказались именно здесь и вообще, чем занимаются. И самым горьким было то, что никто не считал нужным объяснить — все жили своей жизнью, не обращая на меня никакого внимания.

Мои попытки влиться в новый коллектив в большинстве случаев заканчивались неудачами, которые постепенно перерастали в открытые конфликты. Я видел, что меня не принимают в общий круг, что я здесь лишний – чужак, не вписывающийся в устоявшийся и самодовольный мир местных постояльцев.

Насмешки, колкие замечания, недоверчивые взгляды – всё это ранило сильнее, чем я мог признаться самому себе. Я носил эту боль внутри, стараясь не выпускать наружу, но с каждым днём она накапливалась, превращаясь в глухое, сдержанное напряжение. Мне было очень тяжело, и не столько от внешних факторов, сколько от понимания, что словами ничего не изменишь: любые попытки объясниться или оправдаться лишь усиливали ощущение собственной уязвимости.

Мне тяжело было это терпеть, и в какой-то момент сопротивление стало единственно возможной формой существования. Мне приходилось драться — не потому, что я искал этого или получал удовольствие, а потому, что другого выхода просто не оставалось. Драка становилась языком, на котором со мной были готовы говорить. Это был единственный способ защитить себя, отстоять своё достоинство и дать понять, что я не позволю обращаться с собой как с объектом для унижений. Я стискивал зубы, сжимал кулаки и бросался в бой даже тогда, когда понимал, что шансов на победу нет. Победа в привычном смысле этого слова была для меня не главным. Куда важнее было показать — и себе, и другим — что я готов постоять за себя, что во мне есть предел, за который нельзя переступать безнаказанно.

Каждая ссора, каждый конфликт, каждое недопонимание… все эти разом навалившиеся проблемы оказали на меня очень негативное воздействие. Я постоянно находился под внутренним давлением, не имея возможности перевести дыхание. Во мне постепенно накапливались обида, горечь, злость — на себя, на других, на весь мир, который казался враждебным и равнодушным к моему существованию. Эти чувства не имели возможности выйти наружу, и потому оседали где-то глубоко внутри, делая меня замкнутым, настороженным и постоянно готовым к обороне.