Али Смит – Компонент (страница 18)
– Что-что? – сказала я.
– V-образный вырез. А еще V – это корейская поп-звезда.
– Кто? – сказала я.
– V из BTS[20].
– Откуда? – сказала я.
– Они гендерно нейтральные, – сказала она. – Как и одна из моих дочерей. Раньше их назвали бы поп-группой. Каждая их песня изменяет мир. Ну, так мне говорили. Музыка уж точно супертанцевальная.
– Откуда ты вообще это знаешь в нашем-то преклонном возрасте? – сказала я.
– Иду в ногу со временем, – сказала она.
– Кстати о птичках, – сказала я.
Я притворно взглянула на запястье, где не было никаких часов.
Она кивнула и серьезно посмотрела на меня через виртуальное пространство.
– Спасибо, Сэнд. За V – воображение и визитершу.
– Говорю же тебе, – сказала я. – Это был реальный человек в моем доме, реальная воровка, реально обкуренная, реально замызганная, реально смердящая, реально раненая, с реально свежим ожогом на ключице.
Мартина Инглз снова кивнула.
– Я даже почувствовала этот запах жженой земли, – сказала она.
– Это симптом, – сказала я.
– И сейчас я вижу, как она раздувает в кузнице мехи, в смысле, явственно вижу.
– Еще один симптом, – сказала я. – Тебе нужно сдать анализ.
– Ты в буквальном смысле что-то отперла, – сказала она. – Не просто для меня, а внутри меня. Тем, что сделала это для меня. Сегодня я уж точно буду спать. Она же назвала себя целительницей? Ты подарила мне своего рода исцеление. Боже. Странное… объемное чувство. Как ты это сделала?
– Всего хорошего, – сказала я.
Я навела курсор на кнопку «выйти» и кликнула. Экран снова спросил меня, уверена ли я, что хочу выйти?
Да.
– Возможно, я ждала тебя всю свою жизнь, – сказала Мартина Инглз.
– Пока, – сказала я.
Я вырубила ее одним кликом.
Выключила компьютер.
У меня на столе рядом с экраном стояла распечатанная копия картины Уильяма Блейка.
На ней ребенок находится в какой-то комнате. За спиной у него – закрытая дверь, занимающая всю картину. Ребенок худой, помещен не по центру и стоит, сцепив руки, словно умоляя или молясь, но прямо, а не раболепно согнувшись, и взгляд его устремлен поверх голов смотрящих на картину, словно сразу позади нас присутствует нечто страшное, вызывающее благоговейный страх.
Ребенок беззвучно произносит слово «пожалуйста».
Напротив двери, за спиной у ребенка, собака полностью перекрывает путь к побегу. Она гораздо больше и внушительнее ребенка, а ее морда задрана вверх, словно собака воет.
Опасна она или несет благо? Она смахивает на массивную заслонку дымохода, так что кто знает? Мы знаем лишь о ее огромных размерах и немом вое, что доносится из ее пасти и звучит между нею и ребенком.
Из этой комнаты не выбраться. Откуда-то в нее проникает свет, но клиновидными лучами, словно прибавляя к двери еще больше запоров.
«Дому жребий безысходный / Предвещает пес голодный»[21].
Я не рассказала Мартине Инглз (я это… э… удалила), что также видела, как девушка подошла к каминной полке у меня в спальне и взяла оттуда когда-то подаренные мне отцом часы (зеленые лакированные часы, которые его мать купила в «Вулвортс» между двумя войнами), прошла в моих ботинках, держа часы в вытянутых руках, до самого окна, а затем швырнула их в окно, и они вдребезги разбились об асфальт.
Затем осколки часов (клянусь, что видела это своими глазами) сами собой поднялись с тротуара и подлетели к верхнему краю оконной рамы, где и повисли в воздухе снаружи дома – порознь, но притягиваясь друг к дружке, словно могли снова принять форму часов, мало того, к этому жадно стремились.
Так и произошло: из осколков старых часов получились новые, с узором из запечатанных трещин, похожие на глазурованную состаренную керамику.
Девушка высунулась из окна, потянулась к старо-новым часам, пронесла их обратно через всю комнату и поставила туда, где они изначально стояли на каминной полке.
Затем девушка свернулась калачиком и уснула на полу под книжными полками, а ее птица – на пару полок выше, на книжках в мягкой обложке, засунув внутрь себя свой клюв задом наперед. Отцовская собака уснула рядом с девушкой, положив голову на лапы, как делают собаки, присматривающие за бездомными, которые живут в магазинных предбанниках.
По-видимому, девушке неудобно было спать вот так на полу, поэтому я представила ее внизу на диване, под теплым одеялом, хотя ее все равно оберегали животные.
Разумеется, никакой девушки или птицы не было.
Были только я да отцовская собака.
Я поставила перед ее головой миску с ее любимой маркой собачьих бисквитов, которые я могу покупать лишь дважды в неделю. Я взглянула на треснувшие часы и увидела, что уже поздно. Почистила зубы, легла в постель, выключила свет и, положив голову на подушку, задумалась об этом слове. Марка. Новая марка. Верность марке. Признание марки. Фирменная марка. Клеймо.
Букву F выжигали на коже фрондерам и аферистам.
Буква S – для рабов. Можно было объявить собственным рабом любого, кто тунеядствовал в вашем приходе больше трех дней, заклеймить ему лицо буквой S, после чего законно принуждать трудиться задаром.
Буква B – для богохульников.
Буква Т – для тунеядцев.
Буквы SL – для крамольников, то есть тех, кто открыто бросал вызов установленному порядку вещей либо подстрекал к восстанию против него.
Головня, пылающая в кузне, с раскаленной добела буквой V.
Метка на всю жизнь.
Вытрави или забей.
То ли поверхностность, то ли глубина:
– …и если кого-то называли легкодревесным, это означало, что он тряпка, – сказала я отцу. – Хорошее слово.
Я тихо рассказываю ему, вдыхая сквозь маску больничный воздух, про словарь, который как раз читаю.
– Им пользовались, в частности, бедняки, жулики и бродяги, иными словами, люди, вытесненные на обочину жизни в 1690-е годы, – рассказываю ему. – Фомка – отмычка, которой можно открыть любой замок. Ланспресадо – тот, кто регулярно ходит с кем-нибудь выпить, но никогда не берет с собой бумажник. (Я представила, как он над этим смеется.) Если тебе понравилось это слово, то понравятся и другие. Лордами называли уродов и калек, а сказочниками – слуг, которых нанимали для того, чтобы усыплять людей нелепыми россказнями. А еще так называли писателей.
Смех отца напоминает шторм, бушующий в нескольких саженях под поверхностью моря. Отец / не-отец лежит в постели. Теперь в безвирусные палаты пускали посетителей, но только с краткими визитами, с соблюдением социальной дистанции, в масках и перчатках. Он находился в каком-то зазоре между сознательным и бессознательным состоянием и так устал, что был не вполне с нами, как пояснила приставленная к нему медсестра Виола.
«Но он поймет, что вы здесь», – сказала она.
Так что я должна была с ним разговаривать.
«Расскажите ему что-нибудь», – сказала она.
Что еще я могла ему рассказать?
– Кроншнепы, на самом деле, появляются в одном из самых ранних известных нам английских стихотворений, – сказала я наудачу. – Например, в стихотворении тысячелетней давности, образце первой записанной поэзии на английском языке, есть пара строк, в которых, возможно, упоминается кроншнеп. Стихотворение повествует о человеке, находящемся за много миль от суши: он/она уже очень долго плывет на лодке по морю, и это что-то вроде молитвы о нашем одиночестве и выживании. Проходят одно за другим все времена года – точнее, лирический герой/героиня стихотворения проплывает в лодке через все времена года, при этом компанию ему/ей составляют лишь само море да морская живность. И знаешь, пап, что я обожаю в этом стихотворении? На самом деле герой/героиня совсем не один/одна, ведь я читаю и слышу стихотворение – ну, или ты, если это ты его читаешь. Разговор с кем-то или чем-то безгласным – тоже разговор.
К тому же… в смысле, представь: мы в далеком будущем все еще читаем это стихотворение, я сижу здесь и рассказываю тебе об этом стихотворении более тысячи лет спустя. Меня охватывает крайнее удивление, только подумаю, насколько
Мой отец – в открытом море.
Или это я была в открытом море?
– В общем, в морском воздухе носится веселье и
Я сидела, а мои произнесенные вслух слова опадали в больничном воздухе.