Али Мартинез – Из пепла (страница 16)

Продажа песен была очевидным выходом, не говоря уже о том, что это было моим последним обязательством перед женой. Если, конечно, не учитывать полный провал, когда я пообещал вернуться за ней.

Проведя последние тринадцать месяцев с разбитым и полным скорби сердцем, я должен был купаться в лучах своего успеха и цепляться за любой островок счастья, какой только мог найти. Однако наблюдать за тем, как твои мечты сбываются у кого-то другого, было непросто.

– Это для меня не впервой, Бри, – ответил я, прежде чем отхлебнуть пива.

– Может, и нет. Но я горжусь тобой. – В ее голосе не было сарказма, когда она небрежно стягивала сандалию со своей ноги. Она была – по крайней мере, в этот момент – действительно рада, и это можно было видеть по ее расслабленному виду. – Я знаю, что Роб и Джессика разделяли бы мои эмоции.

Я взглянул на нее с осторожностью. В горле застрял комок.

– Это была любимая песня Джессики.

Она просияла от гордости.

– Я знаю. И Роба тоже.

Я опустил взгляд на свое пиво.

В этот самый момент из динамиков донесся голос диджея:

– И прямо сейчас момент, которого мы все ждали, – дебютная песня «Переворачивая страницы» в исполнении кого бы вы думали? Девятикратной обладательницы «Грэмми» Леви Уильямс вместе с любимцем Америки, звездой R&B Генри Александером.

Я ухмыльнулся, уставившись под ноги, потому что больше мне ничего не оставалось. Авторы песен по всему миру всю жизнь ждали, когда их трек заиграет на радио, а я тонул в жалости к себе. Боже, мне нужно взять себя в руки.

Когда вступление затихло, диджей продолжил говорить.

– Эксклюзивная информация от WQXX. Птичка напела мне, что эта песня написана нашим земляком из Атланты Изоном Максвеллом. – Я резко поднял голову. – Если судить по тому, что мы только что услышали, он еще точно даст о себе знать.

Не успел он произнести последнюю фразу, как сладостный унисон голосов Леви и Генри заполонил летний воздух.

Они отлично передали все эмоции песни, и, если быть предельно честным, она идеально подходила под их голоса. Но мой рот широко открылся не из-за этого.

Я перевел взгляд на Бри.

– Птичка напела?

Она спрятала широкую улыбку за бокалом вина. Ее длинные ресницы захлопали по раскрасневшимся щекам, когда она в шутку стала напевать «чик-чирик».

Я смотрел на нее с минуту, совершенно сбитый с толку, пока на заднем фоне звучали слова о вечности и об остановившемся времени. Я не мог определиться, впечатлен ли я ее поступком, тронут или смущен либо испытываю все и сразу.

– Что ты сделала? – прошептал я.

– То, что сделал бы любой хороший друг. Я взяла бутылочку «Джонни Уокер Блю», корзинку с содержимым примерно двух пекарен и столько постельного белья «Призм», что его хватило бы на декорирование целого дома, и отправилась на студию.

Да уж. Я точно был впечатлен.

– Так ты их подкупила?

– Нет. Я просто сообщила своим новым друзьям на радиоволне 99.3, что у меня по чистой случайности оказалась инсайдерская информация об одной знаменитости, которая проживает в нашем замечательном городе.

Стойте, нет. Точно смущение.

Я вскочил на ноги, проводя рукой по волосам на макушке, которые заметно отросли, так что я мог вновь полагаться на них, чтобы скрывать мое огорчение.

– Ты сказала им, что я знаменитость?

Она пожала плечами.

– Ну, это же правда. Ты написал песню для той самой Леви Уильямс. И Генри Александера, – мечтательно произнесла она, прежде чем взять себя в руки. – И в это же время в следующем году уже твой голос будет звучать по радио. Так что им лучше начать привыкать к твоему имени прямо сейчас. Я не хочу, чтобы они называли тебя Изтон или типа того, когда ты добьешься мирового успеха.

Ну хорошо. Я был тронут. Хотя и не разделял ее позитивного настроя по поводу моей карьеры. Или ее вдруг возникшую любовь к Генри Александеру.

Был ли он в ее вкусе? Не важно.

В любом случае это было безумно мило – то, что она постаралась сделать все, чтобы обо мне узнали, и не только по мелкому шрифту на обороте альбома.

Я упер руки в бока и уставился на нее, раскрыв рот. Я не знал, что сказать, и более того, даже не был уверен, что вообще смогу что-либо сказать. Но, прочистив горло, я постарался выдать что-то более-менее разряжающее обстановку.

– Знаешь, в такие моменты я жалею о том, что меня стошнило на твои ботинки много лет назад.

Тихонько рассмеявшись, она встала и подошла ко мне. Бри не была особо высокой – ниже меня на целую голову, так что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Я знаю, что ты очень боялся сегодняшнего вечера. Ты всегда думаешь, что сможешь скрыть свои чувства за многозначительной улыбкой или шуткой, но со мной это не пройдет.

Тепло разлилось по моей груди, и я поборол желание заправить ей за ухо прядь, выбившуюся из-за ночного ветерка. Многое так чертовски изменилось. За годы, предшествующие пожару, я никогда по-настоящему не старался узнать Бри получше. Очевидно, я замечал, как она красива: эти густые каштановые волосы и пронзительные зеленые глаза трудно было не заметить. Но я начинал понимать, что эта красота была лишь верхушкой айсберга.

– Я ничего от тебя не скрываю.

– Это хорошо, – сказала она. – Пусть так и будет.

У меня перехватило дыхание, и как бы трусливо это ни звучало, я надеялся, что она не заметила ни пота, выступившго у меня на затылке, ни бешено колотящегося сердца. Ее близость внезапно стала удушающей, что одновременно сбивало с толку и столь же сильно опьяняло.

Мы стояли рядом, окруженные белым сиянием и невысказанными чувствами. Вокруг нас царили благодарность и уважение, но прежде всего – любовь. Может, не в общепринятом романтическом смысле, тем не менее.

– Я действительно горжусь тобой, – прошептала она.

Это было глупо. Я уже слышал все эти слова и раньше. От друзей, семьи, Роба. Да даже она сказала мне то же самое пять минут назад. Бри правда хотелось, чтобы я осознал весь их смысл, и из ее уст – несомненно, моего самого большого критика в прошлом – это значило очень много. Гордость проникла в самые потаенные уголки моего тела, наполнив все мое существо. В мире не было большего стимула, чем иметь кого-то, кто по-настоящему в тебя верит.

Засунув руки в карманы джинсов, прежде чем я успел сделать что-то глупое – типа притянуть ее в объятия и никогда не отпускать, – я слегка покачнулся.

– В это же время в следующем году, да?

Ее улыбка стала шире.

– Да.

– Что ж. Вызов принят. Пройдет двенадцать месяцев, и имя Изтона Максвелла будет греметь из каждого утюга.

Она рассмеялась.

– Ты должен пресечь это на корню. Так что позаботься о том, чтобы разнести подарочные корзины по всем радиостанциям Америки, дабы они правильно это произнесли.

– Да пусть зовут меня хоть Эстонианом Максронгом, но продолжают ставить мою музыку. Кроме того, я ужасно расстроен, что ты не оставила «Джонни Уокера» для меня тоже.

– Кто сказал, что не оставила? Откроем его в выходные. Так что изобрази удивление, когда распахнешь свой холодильник, и принеси корзинку к завтраку. Я положила глаз на одну булочку с черникой.

Она проспойлерила свой поздравительный подарок, но я все равно оценил ее старания, поэтому вздохнул с притворным ужасом.

– Боже мой. Сахар на завтрак? Мы что, животные?

Покачав головой, она придвинулась ко мне, обхватила руками за талию и крепко обняла.

Застигнутый врасплох, я застыл в окаменении. Мы с Бри иногда обнимались. Обычно это сопровождалось слезами, эмоциональными срывами или приступами панических атак, но нам не были чужды физические прикосновения.

Но в этот раз все было по-другому.

Я понятия не имел почему, но, когда я вытащил руки из карманов и крепко обнял ее в ответ, наши тела расслабились, будто бы наконец снова обрели дом, и это правда было нечто иное.

Я бы солгал, если бы сказал, что мне это не понравилось.

В конце концов, песня закончилась.

Как и наши объятия.

Через час мы оба отправились по домам, каждый в свою постель.

Но в ту ночь что-то изменилось в наших отношениях. Изменилась сама атмосфера. Будто солнце вышло из-за облаков. Река повернула свое русло.

Или, как я позже узнал, проскочила первая искра лесного пожара.