Их нежный хор в минорном тоне —
Как горе слуг в господском доме,
Где гроб хозяина стоит.
Расплачутся, того гляди,
И выдают смятенье слуг
Бесхитростные мысли вслух:
«Таких хлебов уж не найти!»
Мне тоже в слове помощь – та,
Что в нем растает часть кручин,
Снежинки слезных величин,
Но глубже – горя мерзлота.
Не слуги – дети, у огня
Не в силах душу отогреть,
В глазницы Смерти посмотреть,
Застыли, головы склоня.
«Как был он добр!» – обрывки фраз;
Смерть занавесила крылом
Пустое место за столом —
«Как щедр, и вот ушел от нас».
XXI. Пою тому, кто в землю лег
Пою тому, кто в землю лег,
Качает ветер волны трав —
С могилы стебельки собрав,
Свирель я эту сделать смог.
Там скажет верховой гордец,
Услышав жалобную трель:
«Рождает слабость та свирель
И плавит хлипкий воск сердец!»
Другой ответит: «Пусть его.
Он горе держит напоказ.
Один пассаж за разом раз —
Там все тщеславие его».
А третий в гневе: « В этот час,
Когда народы рушат троны
И падают царей короны —
Петь, в частный траур облачась?
Да разве время ныть и петь,
Когда суют все дальше руки
В прорехи знания науки,
И вслед за ними не поспеть?»
Мне ваши мненья, господа,
И ваш рациональный пыл
Не дороги. Святая пыль
Вас не коснется никогда.
Я должен петь, в конце концов!
Так раздается на полянке
Плач безутешной коноплянки,
Когда похитили птенцов.
XXII. Мы шли, как братья, тем путем
Мы шли, как братья, тем путем,
Что вел нас, радостен и чист —
Цветет ли луг, иль вянет лист —
Четыре года день за днем.
Наш путь благословляли мы,
Вдвоем любой сезон любя,
И щедро тешили себя
Дарами лета и зимы.
Шел пятый год, как пятый день;
На повороте за холмом,
Не постижимая умом,
Страшась людей, сидела Тень.
Страшась товарищеских уз,
Тень, на тебя накинув плащ,
Как жертву кутает палач,
Расторгла нежный наш союз. 
