Альфред Шклярский – Томек в Гран-Чако (страница 44)

– И что отец ответил? – нетерпеливо спросил Томек.

– Он пожал плечами и ответил: «Нечего ломать над этим голову, никаких пленных не будет». А когда я его спросил, почему он так уверен, он только печально усмехнулся и сказал: «Да ведь там трое кубео. На тропе войны индеец не знает пощады. А еще там китаец Во Мэнь… В тихом омуте черти водятся».

Томек с облегчением вздохнул:

– Я пройдусь немного по кочевью.

Юноша свистнул Динго и вышел из шалаша.

Ленгуа принадлежали к самым многочисленным племенам Чако. Вожди отдельных родов, кочующих по просторам степей, саванн и пальмовых лесов, подчинялись единому главному вождю всех ленгуа. В род Тарумы входило больше десяти семей, которые из-за продолжительной засухи уже несколько недель кочевали вдоль берега реки – здесь хватало воды, легче было охотиться.

Томек прошелся вместе с Динго по тольдо, с любопытством оглядывая все вокруг. Примитивные шалаши, кое-как сплетенные из веток и пальмовых листьев, конечно, не могли защитить от дождей и бурь, но они редко случались в Чако, а вот от палящего солнца укрыться в них было можно. Неподалеку от тольдо находились делянки маниоки и кукурузы.

Женщины-ленгуа, казалось, уже забыли об утреннем налете. Одетые лишь в короткие юбочки из домотканого материала либо из страусиной кожи, они занимались хозяйством. Охотники принесли туши тапира, броненосца, трех пекарей, оленя и нескольких попугаев, мальчишки наловили рыбы, теперь женщины варили и жарили мясо, рыбу, толкли в деревянных ступах кукурузные зерна, чистили корни маниоки, готовясь к большому вечернему пиршеству. Из близлежащего леса доносились крики детей, собирающих плоды дикорастущих деревьев.

Шалаши строили мужчины, но все остальные работы выполнялись женщинами, во время переходов они даже таскали на себе весь скарб. Особое внимание Томека привлек примитивный способ тканья разноцветных узорчатых пончо[131], десятки лет они служили одновременно и плащом, и покрывалом.

Все, что требовалось женщине-ленгуа для тканья этой прекрасной накидки, – несколько прутьев и собственный большой палец на левой ноге – за него зацеплялись нитки.

Томек присел рядом с отцом. Тот вместе с Тарумой пил мате в окружении темнокожих молодых воинов. Шрамы на коже индейцев рассказывали о межплеменных схватках, об опасной охоте на хищников. Все мужчины из племени имели на теле татуировки и были разрисованы краской. Шеи ленгуа украшались ожерельями из зубов разных зверей, волосы – перьями цапель и попугаев, уши – большими деревянными кольцами. Наряд состоял из широких кожаных или цветных тканых поясов с бахромой.

Еще до наступления вечера запылали большие костры. По приглашению Тарумы все участники экспедиции уселись перед его шалашом, самым большим в лагере. Пиршество началось. Гостеприимные ленгуа потчевали своих белых гостей, подносили им чичу, просили оставаться в тольдо сколько захотят.

Вскоре после наступления ночи, когда на звездном небе появилась круглая луна, по знаку старого шамана на утоптанную площадку вышли мужчины, выстроились рядами, обняв друг друга за плечи. Между ними встали и женщины. Под монотонное хоровое пение начались обрядовые пляски.

То было пленительное, романтическое зрелище. Повернувшись лицом друг к другу, мужчины и женщины ритмично подпрыгивали, переставляли ноги, ряды обхвативших друг друга за плечи танцоров то сближались, то расходились. В таинственном, как будто чуть затянутом дымкой лунном свете огни костров бросали на обнаженные тела танцоров мерцающие кровавые отблески.

– Смотри, отец! – прошептал Томек.

– Зов детей природы… – тихо отозвался Вильмовский.

Габоку и Мара, Гурува и Педиква с забинтованной головой в каком-то мистическом порыве тоже включились в обрядный танец.

Тарума предоставил Вильмовским носильщиков и проводников. На бескрайних просторах саванны, степей и пальмовых рощ они находили правильное направление, подчиняясь ведшему их вековечному чутью кочевников. Все, кроме Габоку, Мары и Гурувы, ехали верхом и после прошедшего без всяких происшествий трехдневного путешествия добрались до Пуэрто-Суареса.

Это пограничное боливийское местечко при ближайшем рассмотрении оказалось всего-навсего поселком. В двадцати километрах на восток от него находилась боливийско-бразильская граница, а от нее оставалось лишь пятнадцать километров до Корумбы, расположенной на берегу реки Парагвай.

В Пуэрто-Суаресе, на окраинах которого нередко можно было повстречаться со страусами, удавами боа и пумами, насчитывалось всего-то чуть более тысячи жителей, почти без исключения метисов. Единственная лавка, принадлежавшая немецкому эмигранту, женатому на индианке из племени бороро[132], снабжала всем, что только могло понадобиться людям в этой бескрайней пустыне. Сюда же приходили индейцы ленгуа, бороро, тоба и других племен, чтобы поменять выращенные ими продукты земледелия и охотничьи трофеи на ружья, порох и на всякий контрабандный товар из Бразилии. Пуэрто-Суарес существовал за счет контрабанды и славился ею. Боливийские власти абсолютно не волновала какая-либо нелегальная деятельность на далеких, безлюдных рубежах страны, а бразильских таможенников контрабандисты с легкостью обходили.

Вильмовский разбил лагерь неподалеку от Пуэрто-Суареса, в одноэтажных домиках которого царили влажность, духота и неисчислимые полчища клопов.

Вильмовский и Уилсон немедля отправились верхом в Корумбу, дабы узнать, ходят ли пароходы по реке Парагвай. Выяснилось, что только через две недели должен появиться пароход, плывущий на север в Куябу, главный город штата Мату-Гросу[133].

В сезон дождей путешествие на пароходе от Корумбы до Куябы заняло бы восемь дней, но сейчас, в сухую пору года, могло растянуться и до трех недель. Ожидание парохода было бы пустой тратой времени, тем более что Вильмовский планировал плыть в другом направлении, в Касерис, соединенный железнодорожной веткой с Мату-Гросу на реке Гуапоре[134].

Уилсон и Вильмовский вернулись озабоченные, все тут же собрались на совет.

– Что за неудачная экспедиция! Опять мы уперлись в тупик, – начал Уилсон. – Только через две недели приплывет какой-то пароход, и тот до Куябы, а нам нужно в Касерис. Не поплывешь же на лодке, да еще против течения!

– А другого парохода не ожидается? – спросил Томек.

– Есть один, пришвартован у пристани, такой маленький древний колесный пароходик с гордым именем «Пирей», – вмешался Вильмовский. – Торчит там уже с месяц, у него поврежден паровой котел.

– Мы разговаривали с капитаном этой посудины, Популосом, греком по происхождению, – добавил Уилсон. – Сидит потягивает пойло из бутылки, говорит: «Почините котелок, так и поплывем».

– А этот грек не говорил вам, что именно сломалось? – полюбопытствовал Во Мэнь.

– Да откуда… Ни он сам, ни его четверо лбов ничего в этом не понимают, – ответил Уилсон. – Пьют с расстройства и ждут, может, найдется кто-нибудь и починит их лоханку.

– Сеньор Вильмовский, я бы хотел посмотреть на их котел, – сказал Во Мэнь. – Когда я плыл из Китая в Америку, я служил на корабле кочегаром, и нам пришлось два раза ремонтировать котлы.

Все с изумлением уставились на китайца.

– Сеньор Во Мэнь, если бы вам удалось устранить неисправность, я бы сказал, что вас нам послало само Провидение, – заявил Вильмовский. – Сегодня же отправимся в Корумбу.

Через четыре дня экспедиция уже плыла на «Пирее» вверх по реке Парагвай. Высокая узкая труба пыхала черным дымом, тот тянулся за пароходом, словно хвост за кометой. Через каждые тридцать километров судно приставало к берегу, чтобы пополнить запас дров. Этим занимались четыре человека экипажа капитана Популоса и все мужчины экспедиции.

День за днем «Пирей» неустанно преодолевал течение реки. По обоим берегам простирались девственные джунгли, в узких притоках Парагвая пароход часто задевал за ветки затопленного водой леса. Салли с Наташей целыми днями не уходили с палубы, рассматривая, как переплывают реку тапиры и крокодилы, как перепархивают с ветки на ветку великолепные попугаи ара.

Во Мэнь и его помощница Мара готовили еду для участников экспедиции. Вообще-то, кормить пассажиров было заботой капитана Популоса, но все его меню состояло из риса, фасоли и так называемой фейжоады, то есть сухой муки из маниоки с говядиной, это всем быстро приелось.

Два раза пароход садился на мель. Приходилось его снимать с помощью стального каната, обвязанного вокруг какого-нибудь толстого ствола дерева на берегу, только вот входить в воду было крайне опасно: река кишела пираньями.

Прошло десять дней, и пейзаж стал меняться. Джунгли уступали место Бразильскому плоскогорью. Среди белого или желтого песка виднелись клочки молочно-зеленой колючей травы, росли карликовые деревца с грубой, колючей корой и листьями, как будто покрытыми воском. Томек и Збышек с тоской во взоре обозревали знаменитое Мату-Гросу – край золота, алмазов, авантюристов и укрывающихся от закона преступников.

Лишь через две недели тяжелого плавания экспедиция Вильмовских оказалась в поезде, идущем из Касериса в Мату-Гросу, небольшой городок на реке Гуапоре.

XXI

Приказ генерала

Небольшой колесный пароход неспешно шлепал вниз по течению реки Маморе. На правом берегу из лесной чащи уже выплывал городок Гуажара-Мирин. Владелец и одновременно капитан пароходика Мартинес то и дело с беспокойством подносил к глазам бинокль.