Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 45)
Рядом с дуррой и дохном, главнейшими хлебами Судана в степи, сеют еще симзим. Суданцы готовят из зерен симзима (сезам?) порядочное масло для еды, но совершенно особым способом. Они растирают эти зерна в мурхаке и полученную муку варят в больших глиняных сосудах. Масло всплывает при этом наверх, его собирают и наливают в тыквенные бутылки. Точно таким же образом извлекают суданцы из колоквинтовой тыквы (по-арабски хандаль) деготь, которым они главным образом мажут верблюдов. Они думают, что от него суставы верблюдов становятся гибче и подвижнее или же что он исцеляет раны; но из-за этого дегтя только еще значительнее усиливается и без того невыносимая вонь от этих животных.
Без содействия людей в степи растет индиго (по-арабски нилэ). Прежде в Судане было много фабрик для выделки из него очень ценимой арабами краски; теперь же, насколько мне известно, их всего две: одна в деревне Кариум[114], у Джебель-Райян, другая в местечке Мерауи, при Джебель-Баркал, в Дар-эль-Шейкие. Обе принадлежат правительству, но приходят уже в упадок: турки и арабы умеют еще созидать, но не сохранять.
Торговля и земледелие самые распространенные занятия у суданцев. Ремесла в том значении, в каком мы привыкли понимать это слово, там не существуют; каждый более или менее делает сам что ему нужно.
Женщины собирают из зрелых капсул дикорастущих или саженых кустов хлопок, чешут и чистят его руками или очень простым инструментом собственного изделия и сучат из него неровные нитки на дурно сделанных веретенах. Мужчины и женщины равно занимаются тканьем; стулья, на которых они сидят при этом, так же просты, как и самая ткань. Ткач или ткачиха устраивает себе в тени густо разросшегося дерева четыре столба, вбитых в землю, и покрывает их крышкой из соломы дохна или дурры. Посередине этой хижины выкопана яма, в которую работник опускает ноги и прикрепляет ступицу своего «станка». Ящик «с гребнем» из дурровой соломы висит через крышу на двух веревках. Затем еще видны два круглых деревянных обрубка, на которые навертывается ткань, а в некотором отдалении вбитый в землю столб, вокруг которого работник обвертывает «основу». Еще несколько жердей и веревочек — вот и весь аппарат, который служит заменой нашему ткацкому станку.
Приготовляемая ткань употребляется или на фердах, или же на шитье коротких панталон. Портной не нужен, так как суданец, если обладает панталонами, шьет и кроит их сам; свои такхие он покупает на базаре. Столь же мало нуждается туземец в помощи кожевника и сапожника, для того чтобы изготовить свои сандалии. Для дубления употребляют кору особого вида мимозы, растущей низкими кустами и называемой по-арабски кхарат, и кожи дубят ровно столько, сколько ее нужно. В окрестностях Муселлемие выделывают очень прочные плетения из кожи и другие кожаные изделия; но и это ремесло известно каждому.
Суданцы умеют ковать и плавить железо. Кордофан богат железной рудой превосходного качества, так называемой луговой или болотной. Туземцы плавят ее в небольших воронкообразных ямах на приготовленных ими самими углях из мимозового дерева и добывают таким образом железо для изготовления оружия и утвари. Удивительно выглядят их кузнечные изделия при всей простоте орудий и инструментов. Скверный, маленький раздувальный мех, кубический кусок железа вместо наковальни, несколько молотков и щипцы служат кузнецу при его работе; и с этим он умеет делать такие вещи, которые в наших деревнях едва ли делаются лучше при всем превосходстве наших материалов и инструментов.
Также и со всеми ремеслами (если их можно так назвать), здесь существующими. Здешний рабочий лишен образования; он имеет плохие орудия и недостаточно сырого материала и все же делает вещи, которые можно назвать великолепными, принимая во внимание обстановку.
Климат Хартума несомненно один из самых нездоровых на свете. Было вычислено, что 80 процентов европейцев, вынужденных жить много лет сряду в Хартуме, умирают в течение этого времени. Само положение этого города, между двух рек, разливающихся во время дождей и образующих тогда много болот, было бы вредным для здоровья и под нашим небом; но смертность его жителей даже не может быть сравниваема со смертностью европейского города, положение которого было бы столь же неблагоприятно. Климат Судана губителен для всех: неграм он так же мало подходит, как и белым, туземца умерщвляет так же легко, как и пришельца. Болезни в Судане развиваются так быстро, что часто в несколько часов кончаются смертью. Частью они обусловлены известными периодами[115], но спорадически появляются в течение целого года.
В Судане можно различать главным образом два времени года: время засухи и время дождей или лето и зиму. Переходов между ними нет: одно наступает внезапно за другим. Оба противодействуют друг другу: то, что создано одним, уничтожается другим. Дождливое время есть время жизни: оно обращает страну в цветущий сад; засуха уничтожает растительность и терзает все живущее.
Хариф, как называют арабы время дождей, начинается в Хартуме в июне или июле и продолжается до половины октября. На юге дожди идут раньше и обильнее, чем на севере; начинаясь сверху, они спускаются к Средиземному морю и доходят до 18° с. ш. Нельзя вообразить себе печального состояния природы до их наступления и ее мощного оживления во время дождей и после. Хариф все пробуждает к новой жизни; он покрывает выжженную степь новой, цветущей, сочной одеждой.
Когда в марте и апреле солнце в Судане ниспосылает свои лучи вертикально и достигает почти наибольшей высоты, наступают южные ветры, которые до тех пор еще задерживались дующими с севера пассатами; теперь же они становятся все чаще и сильнее. Они усиливают жару и, по замечанию Руссеггера, принимают предгрозовой характер, теснят грудь человека и наводят ужас на животных.
Это те самые ветры, которые под именем самума вздымают песок в пустыне, сушат мехи проходящих караванов и хоронят в песке умерших от жажды людей; в Египте их называют хамсин[116], то есть «ветер, веющий пятьдесят дней». Деревья теряют от него свою листву; он опасен как сирокко для плавающего по Средиземному морю, как фен для альпийского жителя; от него, как от
Везде более или менее боятся этих ветров; но всего ужаснее они под тропиками. Там они как будто стараются уничтожить всю природу. Они сушат и обращают в пыль листья еще зеленеющих деревьев, раскалывают и покрывают трещинами жаждущую землю и тревожат живые существа. Но именно эти-то южные ветры и служат предвестниками жизни, так как они приносят дождь с юга. Хотя, пока они веют, не может собраться гроза и ни одно облако не в состоянии разразиться дождем; но они постепенно слабеют, и вдруг животворный элемент — вода начинает бороться с убийственным, всепожирающим ветром. Чем слабее становятся южные ветры, тем чернее и гуще становятся облака. В мае и июне меняется течение воздуха; постоянные южные ветры чередуются с бурями с юго-востока и юго-запада. Первые в Хартуме приносят грозу; они предвестники и податели дождя, на их крыльях несутся облака.
Гроза в тропических странах до того величественное явление природы, до того мрачно-ужасное и бесконечно возвышенное, что никакое перо или слово не может изобразить его. Я попытаюсь набросить очерк этой картины, воспроизвести которую невозможно.
Небо готово разразиться страшной грозой, ураган с ливнями носится кругом… Мы бросаем взор на последовательный ход этого зрелища с возвышенного места, для чего терраса глиняного дома представляется очень удобной. Воздух еще в совершенном покое, еще не шелестят листья зеленеющих деревьев, все еще мертво; мертвы улицы города, мертво в лесу и садах. Лавки базара, приемные судов и правительственные канцелярии запираются; каждый устремляется домой; вечно шумные, сварливые собаки, поджав хвосты, выискивают себе скрытое местечко; пение и голоса птиц давно смолкли, и сами птицы прячутся в густой листве. Этот покой неприветлив и в самом деле кажется грозным; это молчание, очевидно, предвещает общий взрыв во всей природе.
Вдали собирается темная, огненная туча. Она кажется заревом горящего города или зажженного на расстоянии нескольких миль леса. Цвета огненно-красный, пурпуровый, темно-красный и коричневый, бледно-желтый, серый, темно-синий и черный сочетаются между собою во всевозможных оттенках и представляют весьма привлекательное целое. Чем темнее становится эта туча, тем темнее и все небо. Она все более и более увеличивается, и цвета ее становятся все ярче и ярче. Но вот вдали послышался свист и стон бушующего ветра, у нас еще тихо. Только жара и давление воздуха все усиливаются; термометр подымается на несколько градусов; барометр падает до «бури». Удушье становится невыносимо и теснит грудь; самый мужественный человек чувствует, что сердце его бьется сильнее, и поневоле вынужден следовать настроению всей природы.
Горизонт становится все темнее. Темная, непроницаемая туча покрывает все доступное зрению своим мрачным покровом. Внезапно ветви ближайших деревьев сильно заколыхались: их коснулся ветер. Сперва он дует порывами, но мало-помалу сила и частота порывов возрастают. В несколько минут он разросся до бури, буря до урагана. Ураган ревет с невероятным бешенством. Рев этот до того силен, что не слышно сказанного слова. Каждый звук заглушен неописуемым шумом, треском, свистом, визгом, воем и стоном.