Альфред Брэм – Кабаны (страница 7)

XI. Дикая кошка

Видите ли вы вот того сарыча, который летит на расстоянии полукилометра отсюда? Он кажется пятном вам, жалкому, слепому человеческому существу; зато его зоркие глаза могут наблюдать за вами, в то время как он парит в воздухе, могут видеть ваше лицо и куда обращен ваш взор. Сарыч видит и деревья на верхушке горы, на расстоянии нескольких километров от него.

Он не может видеть лесного ковра, скрытого лиственной крышей. Но в крыше этой встречаются местами просветы и дают ему возможность видеть тех, кто ходит внизу. И сарыч увидел однажды зрелище, какое редко удается видеть человеку.

По лесной тропинке, проложенной к реке дикими зверями, которые ежедневно ходят туда на водопой, скользило серовато-бурое, пушистое существо. Оно перепрыгивало через каждое бревно, лежавшее на его пути, останавливалось у каждого сука, росшего на стволе сломанной сосны, то приседало за мим, то снова подымалось на всех четырех лапах, высоко поднимало полосатую голову, вытягивало бархатистую шею, белую, испещренную черными крапинками, терлось мордой о ветки, терлось спиной и устремляло пристальный взор в голубое небо. Чудный экземпляр жестокой дикой кошки, обитающей в горах!

Сарыч, перекувырнувшись три раза в воздухе, спустился ниже и продолжал свои наблюдения, зорко всматриваясь в просветы лиственной крыши.

Дикая кошка почесала себе подбородок, левую щеку, затем правую и собиралась уже приняться за чистку всей шубки, когда до слуха ее донеслись голоса и топот ног. Нервная дрожь пробежала по ней, и она насторожилась, прислушиваясь к этим звукам и представляя собой олицетворение силы, энергии и поразительной грации.

И сарыч, спустившийся еще ниже, также слышал эти звуки. Последние послышались теперь ближе. Серая шубка, изогнувшись, мигом прыгнула с лежавшей на земле сосны на высокий пень и с необыкновенной ловкостью, свойственной хищным зверям, прижалась к нему, сразу превратившись в обломок древесной коры.

Звуки становились все громче. Ясно было, что по тропинке, ведшей к водопою, приближались какие-то животные. Дикая кошка, сидя на высоком сосновом пне, устремила напряженный взор в ту сторону.

Но вот низкие кустарники зашевелились, и оттуда вынырнула веприца с целым выводком прыгающих, толкающих друг друга, хрюкающих резвых вепрят. То туда, то сюда прыгали они, догоняя свою мать, — настоящая банда маленьких озорников! Малыши то неслись по следам матери, то рыскали по сторонам. Так неслись они друг за другом, а дикая кошка, сидевшая на верхушке пня, напряженно следила за ними. Она предвкушала наслажденье сочным мясом, скалила зубы и острила когти.

Веприца-мать благополучно миновала пень с притаившимся на нем зловещим часовым, миновали его первый и второй члены резвой банды. Между этой и последующей частью маленькой процессии следовал некоторый промежуток. Затем послышался новый топот и хрюканье, что указывало на приближение второй партии озорников, за которыми на некотором расстоянии следовал и сам глава семьи.

Все благоприятствовало планам дикой кошки. Сделав прыжок, она схватила бежавшего мимо вепрёнка. Бежавшая банда дрогнула, услыша отчаянный визг. Веприца бросилась назад, к хищнику. Но дикая кошка была умна и заранее составила себе известный план. Достаточно было одного прыжка, чтобы она очутилась на верхушке соснового пня, где и уселась, крепко держа лапами отчаянно визжавшего вепрёнка и без малейшего угрызения совести поглядывая на несчастную мать, которая напрасно старалась вскарабкаться на пень.

Несмотря на то, что веприца вытянулась во всю длину, она только носом прикасалась к верхушке пня. Дальше этого она не могла взобраться, и кошка, протянув вооруженную когтями лапу, наносила удар за ударом по голове мужественной матери.

Сарыч спустился еще ниже; он не только видел и слышал все происходившее, но даже почувствовал, как вздрогнула дикая кошка, когда кусты заколыхались и, наконец, раздвинулись, дав дорогу дикому вепрю.

Если жестокая тварь не испугалась обезумевшей от горя матери, то она пришла в неописуемый ужас, когда могучий вепрь поднялся на задние ноги и, упираясь передними в ствол, выставил вперед острые клыки, конец которых коснулся дикой кошки. Серый хищник проворно скользнул к противоположному краю пня, но не выпустил поросенка, визг которого постепенно ослабевал.

И тут безмолвный сарыч и шумно радовавшаяся происходившему рыжая белка увидели нечто небывалое. Верхушка пня оказалась недостижимой для вепря, но вблизи пня лежала сосна, большой толстый сук которой находился в трех прыжках от него. Вот по этому суку и взобралась веприца на пень и очутилась лицом к лицу с кошкой.

Кошка заворчала, морда ее исказилась дьявольской злобой, — она думала испугать этим веприцу. Испугать веприцу, слышавшую жалобный визг малютки! Веприца с бешенством набросилась на кошку.

Когти оказались никуда не годным оружием по сравнению с теми ударами, какие наносила веприца.

С громким криком ненависти свалилась кошка на землю, пытаясь убежать. Ей, быть может, и удалось бы спастись, не подвернись тут старший член резвой банды, в жилах которого кипела кровь воина; он бросился к ней и схватил ее за лапу — всего на несколько мгновений, но и этих мгновений было достаточно, чтобы вепрь-отец поспел на помощь.

Произошло нечто невообразимое. Нападение могучего вепря, лязг клыков, полное ненависти и злобы ворчанье, шумное и с трудом переводимое дыхание, визг и щелканье челюстей, клочки шерсти, летящие по воздуху, быстрые движения отчаянной борьбы и вдруг — затишье, нарушаемое звуками разрываемого меха, треском костей и швырянием во все стороны бесформенной массы, которую вепрь придерживал время от времени ногами, продолжая терзать и без того уже изодранное тело.

Но вот, наконец, вепрь успокоился, воинственное безумие его прошло; подбежавшие один за другим вепрята обнюхали поле битвы, зафыркали и сломя голову понеслись прочь. К списку знакомых им запахов в этот день прибавился еще один.

А вепренок, задушенный кошкой, лежал в чаще кустов по другую сторону пня. Мать подошла к нему, обнюхала и, слегка толкнув, ушла, но тут же вернулась и снова толкнула. Братья его были живы и хотели пить, ей необходимо было итти к ним. Но, прежде чем уйти, ей захотелось излить свою ненависть к останкам жестокого животного, убившего ее малютку, и только после этого отправилась она к ручью. Вепрята бежали следом за ней. Веселость и резвость к ним снова вернулись. Мать еще раз подошла к безжизненному окровавленному телу кошки и снова толкнула его; глаза ее горели. Отец швырнул в сторону пушистые останки, и вся семья удалилась.

XII. Медведь-свиноед

Пристрастие к свиному мясу превращается часто в настоящую страсть, результатом которой нередко является жестокая болезнь. Мы не слышали, чтобы такая болезнь являлась последствием какой-нибудь другой мясной пищи, кроме свинины.

Когерский медведь окончательно превратился в свиноеда. Своим участком он считал всю долину, где жили свиньи, и все свои ночные похождения направлял к тем загонам, где встречались жирные, нежные подростки, которые представляли более легкую добычу, несравненно более вкусную и более безопасную, чем покрытые щетиной молодые вепри. Он прекрасно знал, когда и куда надо итти, чтобы, избегнув лишних хлопот, найти маленьких сосунков. Лай собак и крики охотников после совершенного им набега давали ему знать, что пищу в следующий раз надо искать в другом месте; в таких случаях ему всегда помогало чутье, приводившее его к загону, где находились животные, которых откармливали на убой. На пути его ставили капканы, но он обходил их и никогда не приходил два раза подряд к одному и тому же загону. Сочетание трусости и тонкого чутья сделали его мудрым.

Любопытно, что медведи, которые пристрастились к какому-нибудь мясу, любят, чтобы оно было с душком. Они стараются усилить этот душок, а потому не едят его до тех пор, пока оно не начинает разлагаться, превращаясь в гнилую массу. Они этому учатся у животных, которые зарывают свою пищу, когда количество добытой ими добычи превышает их потребности.

Однажды когерский медведь, бродя в темноте по лесу, почуял любимый запах, исходивший от останков не зарытого вепренка, убитого дикой кошкой. Оранжевые и черные жуки-могильщики не водились здесь, и поэтому некому было закопать вепренка. Это была неожиданная находка для медведя.

Он протянул длинный, наморщенный нос в кусты, вытащил оттуда вепрёнка, унес его на некоторое расстояние оттуда и, вырыв глубокую яму, спрятал туда найденную добычу, чтобы сохранить ее для будущего пиршества.

Дикие животные хорошо запоминают места своих «сберегательных касс» (как называют эти кладовые охотники) и возвращаются к ним, когда поблизости все спокойно. И когерский медведь отправился на следующий день к своей «кассе».

Когда дикое животное теряет кого-нибудь из близких и ему известно место его гибели, оно приходит туда, чтобы, по выражению индейцев, «оплакивать» погибшего. Когда оно проходит мимо, то сворачивает в сторону, обнюхивает это место, издавая при этом глухие стоны, роет землю и несколько минут трется о нее, а затем проходит дальше. Оплакивание это происходит в первые дни после гибели родича и прекращается после ливня, который уничтожает знакомый запах.