Alexander Grigoryev – Преображение Солдатова, книга 2 (страница 7)

Он вышел. Она стояла в коридоре, держась за поясницу, с виноватой улыбкой.

– Спину скрутило. Не знаю, с чего. Поможешь?

Он кивнул. В деревне он часто массировал матери спину после тяжёлой работы – дело привычное.

– Ложитесь, – сказал он, указывая на кровать.

Она легла на живот, разделась до пояса. Солдаткин сел рядом, положил руки ей на спину. Кожа была гладкая, тёплая, под пальцами чувствовались позвонки.

Он начал мять, как привык – сильно, глубоко, разминая мышцы, как учил Дядька разминать коня после скачки. Она охнула и дёрнулась.

– Больно! Тише!

– Я осторожно, – сказал он, ослабляя нажим.

– Не так. Нежнее. Представь, что я не лошадь, а… цветок.

Он не понял, но послушался. Стал гладить, растирать медленнее, легче. Пальцы скользили по коже, чувствуя тепло, слушая, как под ними расслабляются мышцы.

– Вот так, – выдохнула она. – Хорошо… Ещё…

Он массировал долго, пока рука не затекла. Спина под его пальцами становилась мягче, дыхание ровнее. Она затихла, закрыв глаза.

– Ты чувствуешь разницу? – спросила она тихо.

– Чувствую, – ответил он.

– Какую?

– Когда сильно – больно. Когда нежно – приятно.

– В этом вся наука, Митяй. Сила и нежность. Одно без другого – либо боль, либо пустота. Учись сочетать.

Он молча массировал, а сам думал. В деревне он знал только силу. Крепко держать, крепко жать, крепко делать. А тут… тут надо было по-другому.

– Ты научишь меня? – спросил он.

– Учу уже, – улыбнулась она, не открывая глаз. – Продолжай.

Он продолжал. Долго, пока не задремала. А когда проснулась, повернулась и поцеловала его.

– Спасибо, лекарь.

В ту ночь она учила его снова. Но теперь он знал: нежность – не слабость. Это другая сила.

Часть 15. Псалтырь наизусть

Отец Алексей был человеком въедливым. Он заставлял Солдаткина не просто читать, а учить наизусть целые псалмы. Митяй поначалу мучился – слова были чужие, непонятные, но он привык запоминать. В лесу он запоминал, где чей след, где ягоды поспевают, где зверь лёжку сделал. Тут то же самое – только следы буквенные.

– «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится», – бубнил он, раскачиваясь на табурете. – «Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него»…

– Хорошо, – кивал батюшка. – А теперь своими словами?

– Это как? – не понял Солдаткин.

– Ну, как ты думаешь, о чём это?

Митяй задумался. Слова были красивые, но далёкие. «Живый в помощи»… Кто живёт в помощи? Наверное, тот, кто надеется не на себя, а на Бога. Как он сам, когда в лесу с нечистью встречался. Только он не на Бога надеялся – на себя, на саблю.

– Наверное, это про то, что если на Бога надеешься, то он тебя спасёт, – сказал он медленно. – Как отец сына.

– Грубо, но верно, – кивнул батюшка. – А дальше?

– «Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни». Это про нечисть, наверное. Ночью она ходит, пугает. А если с Богом, то не страшно.

– Нечисть? – переспросил батюшка, нахмурившись.

– Ну да. Упыри, кикиморы. Они по ночам выходят. Я их видел. Чуял.

Отец Алексей долго смотрел на него, потом перекрестился.

– Чудны дела твои, Господи. Мужик, а мыслит. Ладно, иди. Завтра продолжим.

Солдаткин вышел от батюшки и задумался. Почему книжные слова так далеки от того, что он чувствует? Вроде бы про одно, а говорится по-другому. Может, и барыня учит его тому же – чтобы он научился говорить красиво, как в книгах, а чувствовать по-простому?

Вечером он спросил её об этом. Она улыбнулась:

– Ты начинаешь понимать. Книги – это не жизнь. Но они учат выражать жизнь словами. Чтобы другие поняли. Чтобы ты сам понял. Продолжай учиться.

– А вы верите в Бога? – спросил он вдруг.

Она задумалась.

– Верю. Но не так, как батюшка учит. Я верю, что есть что-то большее. Что мы не просто так живём. А как это называется – неважно.

Он кивнул. Кажется, он понимал. Батюшка говорил одно, она – другое, а чувствовали они, наверное, одинаково. Как он сам, когда смотрел на небо и думал о матери.

Часть 16. Военная наука: выездка

Неделя прошла в бесконечных падениях и подъёмах. Солдаткин уже не считал синяки – они покрывали всё тело, но он перестал обращать на них внимание. Буран больше не пытался сбросить его сразу – теперь он испытывал седока иначе, заставляя искать равновесие, подстраиваться под каждый шаг.

– Хватит просто сидеть, – сказал Дядька, наблюдая, как Митяй в очередной раз съезжает на сторону на повороте. – Ты как куль с овсом болтаешься. Конь должен чувствовать тебя, а ты – его.

– Как это? – спросил Солдаткин, вытирая пот со лба.

– А вот так. Закрой глаза.

Солдаткин закрыл.

– Чувствуешь, как Буран дышит?

– Чувствую.

– Слушай его дыхание. Оно ускоряется, когда он волнуется, замедляется, когда спокоен. Ты должен дышать с ним в такт. Тогда вы станете одним целым.

Солдаткин прислушался. Буран фыркал, перебирал ногами, вздыхал глубоко, шумно. Митяй попробовал подстроиться – вдох, выдох, вдох, выдох.

– Теперь пошли его шагом, – велел Дядька. – Не поводьями – ногами. Чуть сдави бока – и он поймёт.

Солдаткин сжал коленями бока Бурана. Конь шагнул вперёд.

– Хорошо. Теперь вправо. Чуть натяни левый повод и перенеси вес на правую сторону.

Он сделал – Буран послушно повернул.

– Влево. Снова. Круг. Ещё.

Они ездили по плацу час, другой. Дядька не давал остановиться, заставлял повторять снова и снова. К вечеру Солдаткин чувствовал коня почти как часть себя – каждое движение мышц, каждый вздох, каждое желание.

– Молодец, – сказал Дядька, когда стемнело. – Сегодня ты не просто сидел. Ты ехал. Разницу чувствуешь?

– Чувствую, – ответил Солдаткин. – Раньше я был на нём. А сегодня – с ним.

Дядька усмехнулся в усы.

– Правильно. В бою вы должны быть одним целым. Тогда и сабля будет рубить, и пуля мимо лететь. Иди отдыхай. Завтра продолжим.

Солдаткин спешился, похлопал Бурана по шее. Конь ткнулся мордой ему в плечо – впервые по-дружески.