Alex Coder – Путь Волка: Становление Князя (страница 29)

Ратибор, видя их измотанные, но счастливые лица, разрешил распечатать последний бочонок с медовухой, который они, как величайшую драгоценность, пронесли с собой через все испытания. Его берегли для первого праздника в новом доме. И вот он настал.

Вечером в центре острога горел огромный костер. Люди сидели вокруг него, передавая по кругу рог с хмельным, терпким напитком. Даже детям перепало по глотку разбавленного меда. Усталость, копившаяся неделями, отступила под натиском этого простого, незатейливого веселья.

Кто-то достал старую, треснувшую свирель, и полилась незамысловатая, плясовая мелодия. Несколько парней и девок, забыв о мозолях и боли в спине, вышли в круг и пустились в пляс. Их движения были неуклюжими, тяжелыми, но в них было столько искренней, отчаянной радости, что смотреть на это без улыбки было невозможно.

Они сделали это. Они, горстка изгнанников, заброшенная на край света, сумели вгрызться в эту чужую землю и построить себе дом. Крепость. Они победили. Победили холод, усталость, свой собственный страх. И они имели право на этот праздник.

Ратибор сидел рядом с Рогнедой, медленно потягивая мед из своей чаши. Он смотрел на веселящихся людей и чувствовал гордость. Гордость за них, за их упрямство. Он видел, как смеется Светлана, разговаривая с другими женщинами. Видел, как старый Боривой, охмелев, травит какую-то байку молодым воинам. Видел Заряну, которая стояла чуть в стороне, в тени, и смотрела на все это со своей обычной, загадочной полуулыбкой. Все было хорошо. Правильно.

"Ты смотришь на них, – говорил ему его внутренний голос, на этот раз не циничный, а просто усталый, – и тебе хочется поверить, что это и есть счастливый конец. Они построили дом. Они радуются. Завтра они проснутся, и начнется новая, спокойная жизнь. Красивая сказка. Но ты ведь знаешь, что это не так, не правда ли?"

Он сделал еще один глоток. Мед был сладким, но на языке оставался горький привкус.

Да, он знал.

Радость, которая сейчас плескалась у костра, была настоящей. Но под ней, как тонкий лед под первым снегом, лежала тревога. Глубокая, холодная. Ее можно было на время забыть, заглушить смехом и хмелем. Но она никуда не делась.

Острог был построен. Но это была лишь скорлупа. Крепкая, но пустая.

Чем они будут наполнять эту скорлупу? Чем будут кормиться всю долгую, темную зиму, которая уже стояла на пороге?

Мяса почти не было, лес по-прежнему был пуст. Той рыбой, что иногда удавалось поймать, сотню ртов не прокормишь. Зерно, которое они принесли с собой, было семенным. Пустить его на еду сейчас – значило обречь себя на голодную смерть следующей весной.

Он смотрел на смех и танцы, а в голове у него стучали сухие, безжалостные цифры. Мешки с мукой. Бочонки с солониной. Количество едоков. Приблизительное число дней до первой весенней травы. И цифры эти не сходились. Категорически.

Крепость построена.

Первая битва – битва за укрытие – была выиграна.

Но как пережить в ней зиму?

Рогнеда, будто почувствовав его мысли, наклонилась к нему.

– Не думай об этом сегодня, – сказала она тихо. Ее лицо в свете огня было непривычно мягким. – Сегодня они заслужили право не думать. И ты тоже.

– Вождь не имеет такого права, – ответил он, не отрывая взгляда от пляшущих теней. – Особенно когда он знает, что еды у них осталось на две-три недели. А впереди – пять месяцев снега.

Она помолчала.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она. – Мы всегда придумывали.

– Да, – кивнул он. – Придумаем.

Но в эту ночь, глядя на свой празднующий народ, он впервые в полной мере осознал всю чудовищность своего положения. Он был вождем крепости, у которой не было припасов. Капитаном корабля, у которого не было еды для команды. Отцом семьи, которую он не знал, сможет ли прокормить.

Радость была яркой, как пламя их костра.

Но тревога была глубокой и темной, как северная ночь, которая сгущалась за их новыми, крепкими, но такими бесполезными против голода стенами.

И он знал, что когда погаснет костер и утихнет смех, эта тревога останется с ним. Один на один. До самого утра. И, возможно, на всю долгую зиму.

Глава 61. Взгляд в Будущее

Праздник отшумел, оставив после себя гул в головах и горьковатый привкус последних капель меда. Следующий вечер был уже другим – тихим, рабочим. Люди, получив свою короткую передышку, снова взялись за дело – укрепляли, достраивали, готовились к зиме.

Ратибор стоял на стене, на том самом месте, где недавно была возведена первая вышка. Он смотрел не наружу, на темнеющий лес или море, а внутрь. На свое поселение. Внизу, в свете нескольких костров, двигались люди, слышались приглушенные голоса, детский смех. Из трубы общинного дома вился дымок. Это была картина почти мирной, почти нормальной жизни. И от этой картины на душе становилось одновременно и тепло, и невыносимо тяжело.

Он не услышал, как она подошла. Она двигалась бесшумно, как и всегда. Светлана. Она принесла ему его вечернюю порцию – миску с дымящейся кашей. Встала рядом, тоже глядя вниз.

– Смотри, – сказала она тихо, и в ее голосе звучала смесь удивления и гордости. – Похоже на настоящий дом.

– Пока это похоже на муравейник, который растревожили палкой, – беззлобно проворчал он, принимая миску. – Суета, крики, бестолковщина.

Она мягко улыбнулась.

– Нет. Это и есть дом. Когда есть суета и детский крик – значит, в нем есть жизнь.

Они помолчали, глядя на свой маленький, суетливый мир. Ветер, дувший с моря, был холодным, но здесь, за стеной, он уже не казался таким злым.

– Твой отец… – начала она, и ее голос стал еще тише, почти превратился в шепот. – Он гордился бы тобой, Ратибор. Тем, что ты сделал. Что построил. Ты спас их всех.

Ее слова были полны искренней, бесхитростной веры в него. Любой другой на его месте почувствовал бы гордость. Но Ратибора они будто ударили. Он резко поставил миску на бревно и отвернулся.

– Мой отец мертв, – отрезал он, и слова его были холодными и острыми, как осколки льда.

Светлана вздрогнула от его тона.

– Он мертв, – повторил Ратибор, глядя в темноту за стеной, – потому что слишком сильно верил в доброту. Потому что думал, что клятвы на крови важнее, чем высокий частокол и верные дозорные. Он верил в людей. А я, глядя на то, как его убивают те, кого он называл друзьями, научился верить только в крепкие стены. – Он ударил кулаком по шершавому бревну. – Я не повторю его ошибку, Света. Никогда.

В его голосе было столько холодной, выстраданной ярости, что ей стало страшно. Это говорил не тот мальчик, которого она знала и любила. Это говорил кто-то другой. Вождь. Князь, рожденный из пепла и предательства.

Светлана сделала шаг к нему. Она не испугалась его жесткости. Она увидела под ней глубокую, незаживающую рану. Она осторожно, почти невесомо коснулась его руки, лежавшей на бревне.

– Ты построил прекрасные стены, Ратибор, – прошептала она, и ее дыхание теплым облачком коснулось его щеки. – Они спасут наши тела. Я верю в это.

Она замолчала, а потом добавила, и в ее шепоте была мольба:

– Только… пожалуйста… не становись таким, как эти стены.

Он напрягся, не понимая.

– Что ты имеешь в виду?

– Не становись таким, как они, – повторила она, и ее пальцы чуть крепче сжали его руку. – Крепким, но холодным. Могучим, но бездушным. Не строй такую же стену вокруг своего сердца. Не позволяй ей стать выше, чем эта. Потому что если ты это сделаешь… ты спасешь нас всех, но потеряешь самого себя. И тогда мы будем жить в твоей крепости, но это будет крепость, которой правит не человек. А призрак, закованный в доспехи из гнева и недоверия.

"Что может противопоставить хрупкая девушка – воле вождя? – размышлял он, чувствуя, как тепло ее руки пытается пробиться сквозь лед, сковавший его душу. – Не силу. Не логику. Только вот это. Тихий голос. Робкое прикосновение. Она не спорит с тобой. Она не доказывает. Она просто… просит. Напоминает тебе, что внутри этого воина, этого строителя, этого мстителя все еще прячется человек. И что этого человека тоже нужно спасать. Может быть, в первую очередь".

Он медленно, с усилием, разжал кулак и накрыл ее тонкую, хрупкую ладонь своей.

– Я постараюсь, – сказал он хрипло.

Это не было обещанием.

Это не была клятва.

Это была лишь слабая, почти отчаянная надежда. Надежда на то, что, строя стены вокруг своего народа, он не построит темницу для своей собственной души.

Глава 62. Дыхание Зимы

Она пришла не сразу. Не в один день. Она подкрадывалась. Сначала – по ночам, когда иней, острый, как битое стекло, покрывал крыши и бревна частокола. Потом – по утрам, сковывая лужи твердой, хрупкой корочкой льда, которая звенела под ногами. Она дышала на них холодом, приучала, давала привыкнуть к своему присутствию. А потом, однажды утром, они проснулись в совершенно другом мире.

За ночь море у берега замерзло.

Это было невероятное, почти пугающее зрелище. Там, где еще вчера плескались темные, тяжелые волны, теперь, насколько хватало глаз, простиралось белое, неровное поле. Припай. Огромные льдины, нагроможденные друг на друга, смерзлись в единый, неподвижный панцирь, покрытый снегом. Море, такое живое, такое могучее, замолчало. Замерло. Уснуло. Или умерло.

И вместе с морем замерли и звуки.

Исчез вечный, убаюкивающий шум прибоя, который стал неотъемлемой частью их жизни. Исчезли крики чаек. Даже ветер, казалось, затих, боясь потревожить это ледяное величие.