Alex Coder – Невеста Стали. Дочь гнева (страница 8)
– Я видел, – продолжил он, не дождавшись ответа. – Дико ты его. Как зверя. Ножом-то пырнуть каждый дурак может, а вот добивать… Это, девка, нутро особое нужно.
Он помолчал, сплюнув в ручей.
– Это хорошо. Значит, не совсем балласт ты в обозе. Лишний нож мне пригодится, раз уж мы без охраны остались. Но Ждана жалко. Добрый был малый. Глупый только.
Он развернулся и пошел к костру, тяжело ступая. Ярослава посмотрела на свои руки. Они были чистыми, покрасневшими от холода. Но ей все равно казалось, что вода, стекающая с них, имеет розоватый оттенок.
"Нутро особое", – эхом отдалось в голове.
***
Ночью на лагерь опустилось другое зло.
Оно пришло не с шумом битвы, а с тишиной. С такой плотной, ватной тишиной, от которой закладывает уши. Птицы смолкли. Ветер стих.
Сначала захрипели лошади. Оставшаяся тройка коней, до этого мирно жевавшая овес, вдруг начала биться в путах. Животные выкатывали глаза, пена капала с губ, они рвали веревки, пытаясь убежать куда угодно, хоть в огонь, лишь бы подальше от черноты леса.
– Что за бесовщина? – проворчал один из выживших возниц, хватаясь за топор.
И тут они вышли.
Из стены елей, окружающей стоянку, вытекла Тьма. Она отделилась от деревьев, приняв форму огромных зверей.
Волки. Но не те серые санитары леса, что режут овец зимой. Эти были чудовищны. Размером с годовалого теленка, с черной, лоснящейся шерстью, которая словно поглощала свет костра. Их было трое.
Они не рычали. Не скалились. Они просто сели на границе света и тьмы, аккуратно обернув лапы хвостами.
Лошади завизжали так, что у Яры кровь застыла в жилах. Люди попятились к огню, выставляя вперед рогатины. Руки у мужиков тряслись. Каждый знал древние сказки. Это не звери. Это дети Нави. Псы Мары.
Волки смотрели. Их глаза горели ровным, багровым огнем, как тлеющие угли в печи.
Твердило начал читать молитву, путая христианское "Отче наш" с языческими заговорами к Велесу.
Ярослава сидела у колеса, сжимая в руке тот самый, уже отмытый, но все еще помнящий вкус плоти кинжал.
Она подняла взгляд. И встретилась с ними глазами.
Центральный волк, самый крупный, с седой полосой на морде, смотрел не на трясущихся мужиков. Не на лошадей, истекающих страхом. И даже не на купца.
Он смотрел на неё.
Яра почувствовала этот взгляд физически. Он был холодным, проникающим под кожу, взвешивающим душу. Зверь втянул носом воздух, словно пробуя его на вкус. В воздухе все еще пахло кровью – той самой яростью, которую она выплеснула днем.
Ей стало жутко. Не так, как днем перед бандитом. Тот страх был животным. Этот страх был могильным. Она поняла: они пришли на запах её гнева. Она сама позвала их, когда всаживала нож в горло человека и рычала.
В абсолютной тишине вдруг зашелестели ветки, хотя ветра не было. Этот шелест сложился в слова, прозвучавшие не снаружи, а прямо у неё в голове, похожие на скрип старого дерева:
Яра мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение.
– Чур меня… – прошептала она пересохшими губами.
Волк чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнула искра понимания. Не звериного.
Он медленно поднялся. Смерил её долгим, прощальным взглядом, развернулся и беззвучно растворился в ночи, уводя свою стаю.
Лошади тут же затихли, дрожа мелкой дрожью. Мужики начали креститься.
– Пронесло… Свят-свят… Отвела Богородица…
Все радовались, что смерть прошла мимо.
И только Ярослава знала правду. Смерть не прошла мимо. Смерть просто поздоровалась. Она узнала её. И пообещала вернуться.
Глава 10. Киевские врата
Киев не встретил её. Он навалился на неё.
После недельного безмолвия мертвого леса, где даже ветка хрустела подобно выстрелу, Город показался ей разверзшейся пастью ревущего чудовища.
Как только караван миновал массивные ворота и вкатился на мощеный бревнами настил, у Ярославы заложило уши. Гвалт тысяч голосов бил по голове физически, как молотом. Здесь кричали на всех языках мира: гортанная речь степняков смешивалась с лающей бранью норманнов, греческая скороговорка тонула в тягучем говоре северян.
Звон стоял такой, что вибрировали зубы. Где-то на горе торжественно, басовито гудели колокола новых христианских храмов – золотые кресты Десятинной церкви уже сияли над городом, пронзая небо. Но здесь, внизу, в гуще толпы, люди тайком касались оберегов, спрятанных под рубахами: резных деревянных идолов, медвежьих клыков и молотов Перуна. Новая вера правила небом, но землей и грязью все еще владели старые боги.
Запахи сшибали с ног.
Слева, из открытых дверей пекарни, плыл одуряющий, теплый дух свежего хлеба и сдобы, от которого у голодной Яры сжался желудок. Но стоило ветру перемениться, как справа накрывало волной смрада: вдоль улицы, прямо в открытых канавах, текли помои, нечистоты и кровь с мясницких рядов. Сладкая ваниль мешалась с дерьмом – вот он, запах великого города.
Люди текли рекой, толкаясь локтями, корзинами, плечами. Никто не смотрел под ноги. Никому не было дела до грязной оборванки на краю телеги. Ярослава сжалась, чувствуя себя песчинкой в жерновах огромной мельницы.
– Тпру-у-у!
Караван со скрежетом остановился на торговой площади Подола. Здесь, в низине, кипела жизнь простого люда.
Твердило спрыгнул с передка, потягиваясь до хруста костей. Дорога кончилась. Он выжил, товар цел, впереди барыши. Лицо его разгладилось, стало деловитым и скучным.
Ярослава неловко сползла с воза. Ноги, онемевшие от долгого сидения, подогнулись. Она огляделась, надеясь увидеть хоть один знакомый взгляд, но увидела только спины грузчиков, уже начавших растаскивать мешки.
Купец подошел к ней, вытирая руки о кафтан.
– Всё, приехали, Марья.
Голос его был сух. Ни тени того сочувствия, что промелькнуло у ручья после боя. Здесь он был дельцом.
– Дальше наши пути врозь. Ты платила за дорогу, а не за постой и харчи. Слезай с воза, нечего место занимать.
– Куда мне идти? – спросила Яра. Вопрос вырвался сам собой, жалкий и растерянный. Она смотрела на этот муравейник и понимала, что лесной волк был понятнее. От волка можно отбиться кинжалом. А как отбиться от целого города?
Твердило усмехнулся, прищурив глаз. Он окинул её взглядом – грязную рубаху, спутанные волосы, серую кожу, въевшуюся в поры дорожную пыль. В ней уже ничего не осталось от боярской дочери. Только загнанный зверек.
– А я почем знаю? Ты ж свободу искала, вот она. Жри, не обляпайся.
Он сплюнул шелуху от семечки ей под ноги и, уже отворачиваясь, бросил через плечо:
– Варианта у тебя три, девка. Можешь пойти в общественные бани – там вечно нужны руки дерьмо за пьяными чистить да портки стирать. Спину согнешь, зато в тепле.
Он загнул один палец.
– Можешь на торжище податься. Репой торговать или рыбу чистить. Руки сгноишь, зато объедками сыта будешь.
Он помолчал, криво ухмыляясь, и кивнул головой куда-то вверх, в сторону богатых теремов и казарм дружины.
– А коль не хочешь руки марать… Третий путь самый доходный. Телом торговать. Иди к варягам, они там, на горе, квартирують. Деньги у них водятся, серебро звонкое. Они таких… диких… любят. Экзотика, едрить её в корень. Помоют тебя, нарядят, пару лет поживешь сыто, пока красота не сойдет или нос сифилисом не провалится.
Ярослава молчала. В её глазах, серых и холодных, вспыхнула злость. Злая искра гордости, которую не выбили ни дорога, ни убийство.
Твердило заметил этот блеск, хмыкнул, будто признавая за ней право на эту злость, и махнул рукой:
– Ну, бывай. Не поминай лихом.
Он растворился в толпе, командуя разгрузкой, и через минуту стал просто одной из спин в дорогом кафтане.
Ярослава осталась стоять посреди бурлящего людского моря. Одно плечо ей отбил прохожий с тюком, на ногу наступил мул, кто-то выругался ей в лицо, требуя уйти с дороги.
Она поправила пояс, под которым висел кинжал. Облизнула пересохшие губы.
– Бани, рынок или панель… – прошептала она. – Ну уж нет.