Alex Coder – Когда Молчат Князья. Закон Топора (страница 9)

Они подошли к мельнице задолго до полуночи. Двигались лесом, как призраки, след в след. Каждый знал свой маневр, каждый жест вожака. Ратибор преподал им жестокий урок, но он же научил их и воевать.

Охраны было четверо. Двое дремали внутри мельницы, у теплой печи, еще двое, закутавшись в тулупы, ходили вдоль реки. Луны почти не было.

"Лют, Влас. Часовые – ваши", – прошептал Ратибор. "Никаких стрел. Ножами. Тихо".

Братья-охотники кивнули и растворились в прибрежных кустах. Через несколько минут со стороны реки донесся тихий всплеск, потом – короткий, прервавшийся хрип. И тишина.

"Время", – сказал Ратибор.

Он, Горислав и еще двое подкрались к двери. Остальные оцепили мельницу. Ратибор прислушался. Изнутри доносился храп. Он выбил дверь одним ударом ноги.

Они ворвались внутрь. Двое охранников, ошалевшие ото сна, не успели даже схватиться за мечи. Они спросонья смотрели на ворвавшихся темных людей с лицами, вымазанными сажей. Удар топора Ратибора был коротким и милосердным. Горислав же, прыгнув на второго, начал резать его ножом, долго и со вкусом, шипя ему в лицо проклятия. Ратибор позволил ему это. Ярость должна была найти выход.

Мельник, старый, перепуганный дед, забился в угол. "Не губите! Я человек подневольный!" – лепетал он.

"Жить хочешь, дед?" – спросил Ратибор, вытирая топор о мешок с мукой.

Дед закивал, стуча зубами.

"Тогда побежишь. Побежишь в острог к своему боярину. И расскажешь ему все, что видел. Понял?"

"Понял, батюшка, понял…"

"А чтобы не забыл", – Ратибор наклонился к одному из убитых, достал пучок травы, который дал ему Седобор, и вложил в открытый рот трупа. Потом, обмакнув палец в рану на шее, он начертал на груди убитого шестиконечный знак Перуна.

Ту же процедуру они проделали с остальными тремя. Когда все было готово, мельницу подожгли. Сухое, просмоленное дерево, пропитанное мучной пылью, вспыхнуло мгновенно. Яркое, веселое пламя взметнулось в ночное небо, пожирая плоды чужого труда.

Они ушли так же тихо, как и пришли. А старик-мельник, обезумев от ужаса, побежал по дороге к острогу, чтобы принести своему господину страшную весть.

**

Утром Волх со своей свитой стоял на дымящемся пепелище. От мельницы остались только обугленные сваи и почерневшие жернова. На берегу лежали четыре тела его людей. Застывшие, с травой во рту и кровавыми знаками на груди. Дружинники, даже самые бывалые, смотрели на это с суеверным ужасом. Это было не похоже на обычный разбой. От этого веяло чем-то древним, потусторонним и очень злым.

Волх смотрел на знак Перуна, и его пьяная спесь улетучилась. Он был сыном своего времени. Он мог не верить в княжескую справедливость, но он верил в старых богов. И он знал, что такие знаки не чертят просто так. Это была не просто месть. Это было проклятие.

Он, боярин Волх, владыка этой земли, впервые за много лет почувствовал настоящий, леденящий страх. Не за свою казну, не за свою власть. А за свою душу.

С этого дня на его землях поселился террор. Но это был не террор боярской плетки. Это был террор невидимых лесных мстителей, которых, как шептались по деревням, вел не просто беглый мужик, а сам леший, посланный старыми богами, чтобы покарать отступника. Теперь они были не просто разбойниками. Они стали легендой. Карающей дланью богов. И это оружие было страшнее любого меча.

Глава 14: Страх в тереме

Старик-мельник, трясущийся, заикающийся, рассказал свою историю боярину и его гриднице. Но его сбивчивые слова были лишь дополнением к тому, что Волх уже видел своими глазами: четыре трупа с кляпами из сухой травы и кровавым колесом на груди. Весть о сожженной мельнице и страшных знаках разнеслась по острогу со скоростью пожара, обрастая на лету чудовищными подробностями.

Говорили, что мстители выходят из-под земли, что глаза у них горят зеленым огнем, а вместо рук у них – волчьи лапы. Говорили, что стрелы не берут их, а мечи ломаются об их шкуры. Суеверия, веками дремавшие в душах даже самых бывалых воинов, проснулись и выползли наружу. Лес, который всегда был просто местом для охоты или укрытием, на глазах превращался во враждебное, живое существо, полное злобных духов.

Волх пытался бороться с этим. Вечером он устроил в гриднице пир, еще более буйный и пьяный, чем обычно. Он приказал привести девок, рекой лилось вино, он хохотал громче всех, пытаясь своим ревом перекрыть шепот страха, поселившийся в его собственном сердце.

"Псы лесные! Тати! – орал он, размахивая кубком. – Завтра же пойдете в лес! Прочешем каждую нору, каждую лощину! Я хочу видеть их вожака в клетке! Живым! Я сдеру с него кожу и набью соломой!"

Его дружинники пили, кричали ему в ответ: "Да, княже!", "Раздавим гадов!", но в их криках не было прежней удали. Они смотрели друг на друга, в пол, куда угодно, но не в глаза своему боярину. Они были готовы драться с людьми, но не с призраками, которых послали сами боги.

На следующий день, с тяжелого похмелья, Волх приказал воеводе Мстивою собирать карательный отряд. И тут его власть впервые дала трещину.

Мстивой, старый и циничный наемник, веривший только в звонкую монету и острую сталь, пришел к нему один.

"Люди не пойдут, княже", – сказал он ровно, глядя в пол. Его единственный глаз был тусклым.

"Что?! – взревел Волх, вскакивая. – Не пойдут? Это бунт?! Я повешу каждого десятого!"

"Это не бунт, – все так же спокойно ответил воевода. – Это страх. Их бабы воют, накликают беду. Говорят, идти в осенний лес против воли богов – верная смерть. Их не плетью надо, их волхва бы позвать, чтобы обереги сделал, жертву принес…".

"Волхва?!" – Волх смотрел на своего воеводу как на предателя. Этот человек, его правая рука, его самый верный пес, говорил с ним о бабских суевериях. – "Ты, старый вояка, тоже в эти сказки поверил?!"

Мстивой поднял свой единственный глаз. И Волх увидел в нем не страх, а холодную, трезвую усталость.

"Я верю в то, что вижу, княже. Я видел знаки на телах. Я видел, как тихо и чисто они работают. Это не просто оборванцы. И еще я верю, что дружинник, который боится тени за каждым деревом больше, чем врага перед собой – мертвый дружинник. Отправишь их в лес сейчас – они перебьют друг друга от страха еще до того, как найдут хоть один след. Дай им протрезветь. И от страха, и от хмеля".

Волх остался один. Впервые за долгие годы его прямой приказ не был исполнен. И он не мог ничего сделать. Казнить всю дружину? Они просто разбегутся или перережут его самого во сне. Его власть, как оказалось, держалась не на его золоте, не на его имени, а лишь на их готовности исполнять приказы. И эта готовность исчезла.

Он начал пить. Пил один, в своем тереме, отгоняя слуг. Он ходил из угла в угол, как зверь в клетке. Стены терема, его крепости, казались ему теперь ненадежными, картонными. Лес, темный и враждебный, подступал, казалось, к самым стенам, заглядывал в окна. Каждый скрип половицы казался ему шагами убийцы, каждый завывание ветра – воем лесных духов.

Паранойя начала точить его разум. Он перестал доверять всем. Мстивой заодно с ними? Купцы, которые приезжают, доносят им? А может, это его соседи, Тугар и прочие, наняли этих лесных татей, чтобы ослабить его и забрать землю? Враги были повсюду.

Его страх был липким и унизительным. Он больше не мог компенсировать его жестокостью, потому что не осталось никого, кто хотел бы участвовать в его кровавых потехах. Дружинники сидели по казармам, мрачно точили мечи и пили втихаря, поминая старых богов. Терем затих. И эта тишина, которую он так боялся, теперь окружала его постоянно.

Власть боярина Волха еще стояла, как стоит подгнившее дерево. Снаружи оно кажется крепким, но внутри – одна труха. Нужен был лишь один сильный порыв ветра, чтобы оно рухнуло. Ратибор нанес удар не по стенам его острога. Он нанес удар по самому фундаменту его власти – по страху и покорности его людей. И этот удар оказался точнее и смертоноснее любого топора.

Через несколько дней Волх, обезумев от пьянства и страха, понял, что сам он не справится. Ему нужна была помощь. Чужая сила. Чужие мечи, не отравленные местными суевериями. И он вспомнил о Тугаре. О своем хитром, жадном соседе. Глотая гордость, он приказал седлать коня. Он поедет на поклон. Это было последним и самым отчаянным решением утопающего, который решил позвать на помощь акулу.

Глава 15: Дочь

Покои Златы находились в самой высокой башне терема. Это было самое светлое и чистое место во всем остроге. Сюда почти не долетали крики из гридницы и вонь псарни. Пол был застелен дорогими византийскими коврами, на лавках лежали подушки, вышитые шелком, а в углу, у слюдяного оконца, стояло серебряное зеркало, мутное, искажающее черты, но все равно – неслыханная роскошь. Это была ее золотая клетка.

Злате было восемнадцать. Она была красива той холодной, отстраненной красотой, какая бывает у зимнего солнца. Густые, цвета спелой ржи волосы были заплетены в тяжелую косу, глаза – серые, как грозовая туча, а губы – упрямо сжаты. Она сидела у окна за пяльцами, но не вышивала. Ее руки неподвижно лежали на ткани, а взгляд был устремлен вдаль, за частокол, туда, где начинался темный, бескрайний лес.

Она слышала все, что происходило в тереме. Слух у нее был чуткий, как у лесной рыси. Она слышала рев отца прошлой ночью, пьяные песни, визг девок. Слышала тревожный гул поутру, когда принесли весть с мельницы. И слышала тишину. Тяжелую, испуганную тишину, которая воцарилась в остроге сейчас. Ее отец, великий и страшный боярин Волх, заперся у себя и пил. Один. А это был плохой знак.