Alex Coder – Когда Молчат Князья. Закон Топора (страница 10)
Злата боялась отца. Этот страх въелся в нее с детства. Она помнила его руки – тяжелые, сильные, которые могли в один миг швырнуть об стену провинившегося слугу, а в другой – неловко, грубо гладить ее, тогда еще маленькую девочку, по голове. Она боялась его пьяной ярости, его мрачного молчания, его непредсказуемых приступов щедрости, которые были страшнее гнева.
Но в последние годы к страху примешалось что-то еще. Что-то новое и едкое. Презрение.
Она была умнее его. Она видела то, чего не видел он в своем пьяном угаре. Она видела, как его боятся, но не уважают. Как заискивают перед ним, а за спиной называют "жирным боровом". Она видела, что его сила держится не на любви людей и не на верности дружины, а только на страхе, который он сеет вокруг. А страх – вещь ненадежная. Сегодня боятся, а завтра – перережут глотку.
Он был слаб. И эта его слабость вызывала в ней брезгливость. Он был похож на огромного старого медведя-шатуна, который все еще может убить одним ударом лапы, но уже чует свой близкий конец и оттого становится еще злее и бессмысленнее в своей жестокости.
А Злата мечтала о силе. О настоящей. Не о той, что берется криком и плеткой, а о той, что заставляет людей повиноваться добровольно, с восхищением. Она часами сидела у окна и представляла себе своего будущего мужа. Это был не сын какого-нибудь соседнего боярина, такой же жирный и глупый, как ее отец. Нет. Это был князь. Или великий воевода. Кто-то, чье имя гремит по всей Руси. Кто-то, кто возьмет ее за руку и поставит рядом с собой на вершине власти. Не как игрушку, не как красивую вещь. Как советницу. Как равную. Она знала, что у нее хватит ума и воли, чтобы править рядом с таким человеком.
Но это были лишь мечты. А реальность была другой. Реальность заключалась в том, что она – лишь товар. Самый ценный товар ее отца. Который он выгодно продаст, как только придет время. Обменяет ее на дружину, на землю, на мирный договор. Ее красота, ее ум, ее мечты – все это лишь цена на ярмарке боярской политики.
В дверь тихо постучали.
"Войди, Дуняша", – не оборачиваясь, сказала Злата.
Вошла ее служанка, старая, сморщенная нянька, которая была с ней с самого рождения. Она принесла кувшин с узваром и краюху хлеба.
"Покушай, ягодка. Со вчерашнего дня не ела".
"Не хочу".
"Боярин… снова гневается, – зашептала Дуняша, оглядываясь. – Весь день в тереме сидит, как сыч. С мельницы вести худые привезли…"
"Я знаю".
"Говорят, лешие бунтуют. Знаки на трупах оставляют, – шепот няньки стал еще тише. – Боги старые гневаются на боярина за… за все".
Злата промолчала. Она не верила в леших. Но она верила в ненависть. Ненависть была силой куда более реальной, чем старые боги. И она чувствовала, как эта ненависть сгущается вокруг их острога, как грозовая туча.
"Сказал, завтра к Тугару едет", – добавила нянька.
Злата резко обернулась. "К Тугару? Зачем?"
"Просить помощи, поди. Больше-то не у кого".
Злата все поняла. Сердце ее на миг сжалось ледяным обручем. Тугар. Хитрый, как лис, и жадный, как волк. Он никогда не помогал просто так. А чем мог заплатить ее отец, у которого пустела казна, а дружина отказывалась воевать?
Ответ был один. Ею.
У Тугара был сын, Игнат. О его слабоумии ходили легенды по всей округе. Говорили, он в свои двадцать лет играет в куклы и боится громких звуков.
Вот она, цена. Вот он, ее великий воевода, ее князь. Дурачок Игнат.
В глазах Златы потемнело. Презрение к отцу сменилось холодной, звенящей ненавистью. Он был не просто слаб. Он был готов унизить, растоптать ее, свою собственную дочь, лишь бы спасти свою никчемную шкуру.
"Оставь", – сказала она служанке, указывая на еду. – "И уходи".
Когда Дуняша вышла, Злата подошла к своему ларцу, обитому железом. Покопалась на дне, под шелковыми платьями и вышивками. Ее пальцы нащупали холодную сталь. Это был маленький нож, который ей когда-то подарил заезжий варяжский купец. Тонкий, острый, как игла. Она всегда держала его при себе. На всякий случай.
Она посмотрела на свое отражение в мутном зеркале. На красивую, молодую женщину, которую собирались продать, как скотину.
Она не знала, что будет делать. Но она знала одно. Она не покорится. Она – дочь Волха, и в ее жилах течет его кровь. Может быть, более холодная, но не менее жестокая. И если ее мир решил ее уничтожить, она утащит с собой в бездну столько, сколько сможет.
Она спрятала нож в рукав. Золотая клетка вдруг показалась ей не такой уж и прочной. Нужно лишь найти слабое место в прутьях. Или дождаться, пока кто-то взломает дверь. Неважно кто. Спаситель или чудовище. Любой будет лучше, чем то, что ждало ее сейчас.
Глава 16: Сделка с соседом
Острог боярина Тугара стоял всего в полудне быстрой езды, но миры это были разные. Здесь не было запаха страха и гнили. Здесь пахло свежим деревом, дымом кузниц и деньгами. Частокол был высоким, ровным, недавно отстроенным. Дружинники на воротах – трезвые, в чищеных доспехах, – несли службу исправно. Во дворе кипела работа: разгружали купеческие возы, чинили сбрую, гоготали сытые гуси. У Тугара был порядок. Холодный, расчетливый, безжалостный, но порядок.
Волх со своей небольшой свитой въехал во двор, и эта разница ударила его, как пощечина. Он, который кичился своей властью, выглядел рядом с Тугаром бедным, опустившимся родственником. Его гридни были угрюмы, их доспехи потускнели, а кони, худые и неподкованные, выглядели жалко рядом с сытыми жеребцами Тугара.
Тугар встретил его на крыльце своего терема. Он был полной противоположностью Волха. Сухой, жилистый, с острым, как у хорька, лицом и редкой рыжей бородкой. Он не носил золота и шелков. На нем была простая, но добротная кожаная куртка и штаны. Он двигался быстро, говорил тихо, и в его бесцветных глазах всегда плясали насмешливые огоньки. Он был опасен не силой, а умом.
"Волх! Сосед! Какими судьбами? – воскликнул он с показным радушием, спускаясь с крыльца. – Давненько не виделись. Уж не беда ли какая приключилась? Вид у тебя, прости, нездоровый".
Он обнял Волха, похлопал по спине, но объятия его были как у змеи – холодные и крепкие. Он буквально тащил униженного гостя в свой терем, не давая ему и слова вставить.
В гриднице Тугара тоже был порядок. Не было разбросанных костей и луж вина. На стенах висело дорогое оружие, а на столе, накрытом чистой скатертью, стояли не горы жирного мяса, а аккуратно нарезанная дичь, сыры, хлеб и кувшин с пряным сбитнем.
Они сели за стол. Слуги бесшумно налили напиток. Волх жадно осушил свою чашу, надеясь, что хмель придаст ему смелости.
Тугар не пил. Он отломил кусочек сыра и медленно жевал, наблюдая за гостем своими маленькими, острыми глазками. Он давал Волху время "дозреть".
"Так что стряслось, сосед? – спросил он наконец, когда молчание стало невыносимым. – До меня доходили слухи… говорят, холопы твои бунтуют? Лесные духи, говорят, им помогают. Что ж ты так? Запустил хозяйство?"
Каждое его слово было уколом. Он говорил о беде Волха так, будто это была досадная, но забавная неприятность.
Волх с трудом сглотнул. "Не холопы это, – выдавил он. – Это тати. Банда пришлая. Жестокие, как звери. И… да, с ними нечистая сила. Жгут, убивают… Мои люди в лес идти боятся". Он врал, пытаясь сохранить остатки лица. Признаться, что его собственные смерды подняли на него руку, было бы последним унижением.
Тугар сделал вид, что поверил. Он сочувственно цокнул языком.
"Ай-ай-ай. Какая напасть. И что же ты от меня хочешь, сосед? Моральной поддержки? Или, может, совета?" – в его голосе сквозила откровенная насмешка.
Кровь бросилась Волху в лицо. Он сжал кулаки под столом. Он приехал просить, а не выслушивать издевки.
"Мне нужны твои люди, Тугар, – сказал он прямо, решив идти напролом. – Твои охотники знают лес. Твои дружинники не верят в бабские сказки. Дай мне сотню мечей на пару недель. Выкурим этих гадов. А я… я в долгу не останусь".
Тугар откинулся на спинку кресла. Его лицо стало серьезным. Игра закончилась, начался торг.
"В долгу… Это хорошо. Только вот чем ты заплатишь, Волх? Золотом? Твоя казна пуста, я знаю. Пушниной? Твои деревни сожжены или разбежались. Землей? Отдашь мне спорный луг у Черной реки?"
Он перечислял, зная наперед, что ничего из этого у Волха нет. Он загонял его в угол, как охотник загоняет кабана.
Волх молчал. Он был пуст. У него не было ничего, кроме его имени и его дочери.
И он сделал свою последнюю ставку.
"У меня есть дочь. Злата, – сказал он глухо, глядя в стол. – Ты видел ее на прошлом торге. Девка видная. И родом не обижена".
Тугар выдержал паузу. Он смотрел на Волха, и в его глазах блеснул хищный огонек. Вот оно. То, чего он ждал.
"Злата… Да, припоминаю. Красивая, – сказал он медленно, словно пробуя слово на вкус. – И гордая, говорят. Не под стать моему Игнату. Мой-то… прост, как полено. Умом не блещет. Зачем ему такая жена?"
Он снова унижал его, теперь уже через сына. Заставлял Волха самого просить, самого убеждать.
"Для рода! – воскликнул Волх, хватаясь за эту соломинку. – Она умна, она родит тебе умных внуков! Укрепим наши роды союзом! Станем как братья! Что тебе какой-то луг по сравнению с этим?!"
Тугар сделал вид, что глубоко задумался. Он потер свою рыжую бородку, посмотрел в потолок. Он наслаждался этим моментом. Моментом полного триумфа. Перед ним сидел его старый соперник, униженный, разбитый, готовый продать собственную дочь за призрачную надежду на спасение.