Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 2 (страница 3)
Психотерапия
Андрей нашел Касима в бараке. Старик сидел в углу, укрывшись дырявой рогожей, и раскачивался из стороны в сторону, бормоча что-то на смеси сирийского и греческого. От него пахло отчаянием и старческим страхом. Остальные жители — рабы и свободные — обходили его угол стороной. Безумие заразительно. Андрей жестом выгнал лишних. — Оставь, — сказал он Зарине, которая караулила у двери. Он подошел, сел рядом с Касимом. Не на табурет, не как хозяин, а прямо на пол, на охапку сена.
Достал флягу. Это был не греческий уксус, не брага. Это был чистый спирт тройной перегонки ("Огненная вода Андрея"). Налил немного в глиняную кружку. Разбавил водой (градусов до сорока). — Пей, Мастер. Касим поднял на него мутный глаз. — Яд? — Лекарство. Для души. Пей. Старик сделал глоток. Закашлялся, но тепло разлилось по телу, унимая дрожь.
Андрей посмотрел на свои руки, черные от угля. — Я знаю, почему ты кричал, Касим. Ты думал, что потерял дар. Что стекло не любит тебя. — Оно меня ненавидит, — всхлипнул сириец. — Оно густое, как смола. В Антиохии оно текло, как мед. Здесь оно стоит колом. Бог отвернулся. — Бог ни при чем. И демоны ни при чем. Это Химия.
Андрей придвинулся ближе, заговорив голосом не Вождя, а коллеги-технолога. — Ты привык работать с натром. С содой (
Na2CO3
). Она мягкая. Она плавится легко. Стекло из неё длинное, тягучее. А здесь у нас поташ (
K2CO3
). Зола. — Горькая соль... — кивнул Касим. — Именно. Поташное стекло другое. Оно "короткое". У него узкий интервал пластичности. Чуть остыл — камень. Чуть перегрел — вода. Поэтому тигель лопнул. Мы дали слишком резкий жар. Андрей положил руку на костлявое плечо старика. — Ты не разучился дуть, Касим. Просто материал сменил характер. Это не твоя вина. Это особенность этой земли. — Значит, ничего не выйдет? — с надеждой (на прекращение мук) спросил старик. — Мы бросим?
— Нет. Мы не бросим. Потому что поташное стекло — это не проклятие. Это Дар. Андрей заглянул ему в глаза. — Натровое стекло (римское) — мягкое. Оно царапается, мутнеет со временем, боится воды ("выщелачивается"). А поташное... Если мы его сварим — оно будет тверже стали. Блеск у него будет ярче. Оно будет вечным. — Тверже римского? — недоверчиво спросил Касим. Профессиональная гордость, которую, казалось, выбили из него годы рабства, шевельнулась в груди. — Намного. Ты, Касим, будешь первым в истории. Ни в Риме, ни в Египте, ни в Персии не варят на чистом поташе. Ты создашь "Лесной Хрусталь".
Касим допил кружку. Хмель ударил в голову, но больше ударила надежда. Быть Первым. Сделать то, что не смогли римляне. Победить непокорный материал. Это было тем топливом, которое заставляло его жить. Старик вытер слезы рукавом. Кряхтя, поднялся с соломы. — Толще, говоришь? — проскрипел он, и его голос окреп. — Тигель надо делать из другой глины. Цвета приносила ту, белую... если добавить в неё песок... и сушить дольше... Может, выдержит. — Выдержит, — уверенно сказал Андрей, вставая. — А я поддам жару. Касим выпрямился. Его спина, сгорбленная страхом, чуть распрямилась. — Пошли, хозяин... нет, Андрей. Пошли. Пока печь совсем не остыла. Стекло не любит ждать.
Они вышли из барака. Ночь была холодной, но Касим больше не дрожал. Он шел не на казнь, а на работу. Психотерапия смыслом сработала лучше любых плетей.
Инструментарий
Одного лишь решения «варить дальше» было мало. Касиму нужны были «продолжения рук» — инструменты, которые не расплавятся в адском пекле, которое развели Андрей и углежоги. Местные кузнецы, тот же Неждан, при всем уважении, не годились. Их болотное железо мягкое, в жару становится «соплей». Заказ ушел к Вульфу.
Гигантский германец-инвалид сидел в своей новой кузне — пристройке с низким полом и широкой дверью, чтобы можно было вползти и выехать. Андрей (с помощью столяра Ждана) сделал ему кресло-каталку — грубую, на маленьких деревянных катках, но позволявшую Вульфу перемещаться между горном и наковальней. Вульф держал в руках кусок скифской стали, которую Андрей привез в качестве платы Таргитаю. Темный, слоистый металл. — Это не железо, — пробасил кузнец, глядя на слиток с любовью, которую мужчина обычно бережет для женщины. — Это Зверь. Он звенит. — Сделай из него трубку, Медведь, — сказал Андрей, показывая чертеж. — Длинную. Тонкую. Пустую внутри. — Трубку? Сверлить? — Ковать. На оправке. Сверни лист в трубочку и свари шов. Кузнечная сварка. Сможешь?
Вульф хмыкнул. Задача была на пределе мастерства. Шов должен быть идеальным, без щелей, чтобы воздух шел только вперед. — Я ковал шлемы, северянин. Я ковал мечи для конунгов. Я смогу скрутить металл в трубочку. Началась работа. Кузница звенела сутками. Вульф не вылезал наружу. Он сидел у огня, голый по пояс, покрытый сажей и потом, и бил. Ученики-подавальщики валились с ног, таская уголь, а Вульф был свеж. Огонь был его стихией. Здесь он не чувствовал своих искалеченных ног. Здесь он был Богом.
Через два дня он выкатил результат. Стеклодувная трубка.(Понтия). Метр семьдесят длиной. Идеально прямая. Шов заполирован так, что не найти. На конце — утолщение («мундштук») и насадка из жаропрочного шамота (чтобы губы не обжечь). Рядом лежали щипцы. Тонкие, длинные, хищные. Они пружинили в руках. Ими можно было ухватить муху за крыло или взять раскаленный ком весом в пуд. Ножницы. Для отрезания горячего стекла. Острые как бритва.
Касим пришел за инструментом. Старик дрожащей рукой взял трубку. Взвесил. — Легкая, — удивился он. — Баланс, — буркнул Вульф, не глядя на него. — Я центр тяжести сместил к тебе, чтоб кисть не выворачивало. Сириец провел пальцем по металлу. — Сталь... — он посмотрел на кузнеца. — Ты мастер, немец. В Антиохии даже для императора трубки делали из железа похуже. — Делай свое стекло, старик, — прорычал Вульф, отворачиваясь к горну, чтобы скрыть смущение. — И не позорь мой молот.
В этот момент Вульф впервые почувствовал не боль в обрубках ног, не ярость на судьбу, а покой. Он был Нужен. Его сталь, рожденная в горах Скифии и выкованная в лесах Севера руками калеки, теперь должна была выдержать жар звезды, чтобы родить прозрачный камень. Он был частью Цепи. Частью общего Дела. И это делало его сильнее, чем когда он просто рубил головы.
Секрет тяги
Если Касим отвечал за состав, а Вульф — за инструменты, то за «дыхание» печи отвечал римлянин. Гай Валерий стоял перед остывающей Гутой (печь решили остудить перед третьей, решающей попыткой, чтобы исправить ошибки), хмуро разглядывая кирпичную кладку трубы. Он был не в своей стихии. Привыкший строить акведуки на века и арки для триумфов, здесь он вынужден был работать с грязной глиной и капризной термодинамикой, в которой он разбирался скорее интуитивно. Андрей подошел к нему. — Что не так, инженер? Гай постучал костяшками пальцев по стенке печи. — Она задыхается, Андрей. Вторая плавка показала: огонь есть, а движения воздуха нет. Дым застаивается под сводом. Жар не идет вглубь, к дальним тиглям. Мы греем стены, а не смесь. — Тяги мало? Трубу выше? — Выше не поможет. Фундамент слабый, рухнет от ветра. Нам нужно... ускорить поток.
Римлянин взял прутик и начертил на земле схему дымохода. Прямая труба. — Вот как сейчас. Дым лениво ползет вверх. Затем он стер часть линии и нарисовал странную конструкцию: широкое основание, резкое сужение посередине («талию») и расширение к выходу. — «Горло амфоры», — пробормотал Гай. — Я видел такое в Александрии, в банях. Если сузить канал, газ в этом месте ускоряется. Давление падает. И он сам себя вытягивает наверх. Андрей улыбнулся. — Эффект Вентури. Сопло Лаваля. — Называй как хочешь своими варварскими словами. Я называю это «Римским пинком». Мы заставим дым бежать.
Работа закипела. Пришлось частично разобрать свод и основание трубы. Гай лично, запачкав свою уже совсем не патрицианскую тогу (он давно сменил её на удобную рубаху, но привычки остались), клал кирпичи. Он выкладывал «горло» с математической точностью, проверяя углы отвесом. Сужение канала было плавным, идеальным. — Здесь, — показывал он каменщикам (из числа толковых пленных). — Тут выступ убери! Стенка должна быть гладкой, как бедро Венеры! Любой бугорок создаст завихрение, и тяга сорвется! Рабы ворчали, шлифуя внутренность трубы сырой глиной, но делали.
К вечеру перестройка была завершена. Труба получила «талию». Андрей поднес факел к поддувалу. Пламя не просто потянулось внутрь. Оно