Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 2 (страница 2)
Через неделю первые кучи вскрыли. Вульф взял в руки черный, легкий, пористый кусок. Ударил им о другой.
Первая плавка
Утро, назначенное для первого запуска "Великого Огня", началось с мелкого, противного дождя, который, впрочем, не мог охладить напряжения, царившего в Городище. Вся община собралась у нового, пугающего своими размерами здания Гуты. Крыша цеха была высокой, труба торчала как шпиль башни. Андрей проверил всё лично. Тяга. Вьюшки. Запас угля. Внутри, под сводами, пахло глиной и железом. Огромная двухкамерная печь (гибрид Вульфа и Гая) была холодной и серой. Пока. — Пора, — сказал Андрей.
Жрец Кудес вышел вперед с горящей головешкой в щипцах (по новому уставу, ритуальный огонь переносили, а не добывали). — Просим Огня-Отца быть добрым! — выкрикнул он, скорее пугая, чем успокаивая. Головешка полетела в жерло.
Топка набита стружкой и сухим углем. Вспыхнуло. Сначала — медленно. — Давай воздух! — скомандовал Андрей. По бокам от печи стояли «качели» — гигантские деревянные рычаги, приводящие в действие огромные меха. На концах рычагов, по пояс голые, несмотря на осень, стояли самые сильные мужики из «волчьей бригады» Рагнара (самого Рагнара, злобного и молчаливого, тоже поставили — на «самую ответственную» работу). Они начали качать. Вниз-вверх. Вдох-выдох.
Мехи заскрипели кожей, выплевывая струи сжатого воздуха прямо в сердце угля. Звук печи изменился. Вместо уютного потрескивания послышался низкий, нарастающий Рев. Словно внутри просыпался дракон.
— Шихту! — хрипнул Касим. Сириец стоял на специальном помосте у рабочего окна. Он дрожал. Но это была дрожь гончей, почуявшей след. Его глаза блестели. Старость отступила. Он снова был Мастером у горнила. Ученики Ванька и Петруха поднесли корзины с Шихтой— серой, невзрачной смесью отмытого речного песка (кремнезем), горького поташа (флюс) и немного мела (известь, стабилизатор). Касим взял специальную длинную лопату-совок. Втолкнул порцию внутрь. Смесь просыпалась в раскаленный до вишневого свечения тигель. — Еще! Он загрузил все горшки. Закрыл заслонку (каменный блин на цепи). — Теперь ждем, — сказал старик. — Теперь огонь должен жрать камень.
Внутри Гуты стало жарко, как в аду. Люди обливались потом. Углежоги подносили корзины с "антрацитом", швыряли его в топку с лопаты, как кочегары паровоза. Меха качали. Рев не смолкал. Час. Два. Через слюдяное оконце Андрей наблюдал. Тигли стали невидимы в белом сиянии жара. 1200 градусов? Или больше? Порошок должен расплавиться. Стать медом. Все замерли. Даже Милада, принесшая квас рабочим, забыла поставить кувшин. Ждали. Ждали чуда трансмутации — когда песок станет стеклом.
Фритта
На исходе четвертого часа Андрей скомандовал открыть заслонку. Мехи на мгновение затихли. Рабы, шатаясь от изнеможения, вытирали пот грязными тряпками. Все глаза были устремлены на темный провал "окна", из которого дышало преисподней. Касим, дрожащей от напряжения рукой, ввел железную пробу — длинный прут с крюком на конце — в нутро печи. Зацепил. Потянул. Тигель выехал на край пода, осветив лица рабочих зловещим вишнево-красным светом.
Но стекло не текло. Вместо вязкой, прозрачной лавы, которую так ждал Андрей и которую рисовало воображение Милады и Цветы, внутри горшка лежала Масса. Это была серая, спекшаяся корка. Похожая на пемзу или грубый вулканический шлак. Она не булькала. Она была твердой. — Не взялось... — прохрипел Касим. Его голос был похож на стон человека, у которого умерла последняя надежда. — Жара мало. Натр бы расплылся, а этот ваш проклятый поташ... тугой.
Андрей выругался, но скорее от досады, чем от удивления. Он знал риск. Кварц тугоплавкий. Температура печи была около 1000-1100 градусов. Этого хватило только для того, чтобы запустить химическую реакцию. Карбонаты разложились, газ (CO2) улетел, компоненты сцепились, но
В толпе раздался ропот. — Камни пекли — камни и вытащили, — сплюнул Рябой. — И стоило лес жечь? Дурь все это, княже. Люди, работавшие сутками на пределе сил, смотрели на серый шлак с откровенным разочарованием. Им обещали «жидкий кристалл». Им обещали чудо. А показали горелый кирпич. Рагнар, опираясь на рычаг мехов, ухмылялся, глядя на Андрея. «Слабак, — читал Андрей в его глазах. — Ты обещал им небо, а дал пепел».
— Отставить нытье! — Андрей хлопнул в ладоши, разбивая тишину. Он подошел к остывающему тиглю (с осторожностью). — Это не брак. Это полпути. Это Фритта. Так и должно быть (ну, почти). Теперь химия внутри правильная. Газ ушел. Осталось только стекло. Но его нужно добить. Он повернулся к команде. — Дробите! В пыль! Этот шлак надо размолоть молотами, засыпать обратно и жарить еще сильнее! Вторую смену к мехам! Качаем до белого каления! Если уголь кончится — жгите запас амбара!
— Снова? — застонала одна из женщин-рабынь. — Снова! И еще раз, если надо! — рыкнул Андрей. — Чудо дается потом, а не магией. За работу!
С серыми лицами люди взялись за кувалды. Они били остывшую фритту, вымещая на ней злость и усталость. Хруст спекшегося песка звучал как звук ломающихся надежд. Но Андрей стоял рядом, сжав кулаки. Он знал: это последний барьер. Либо они поднимут температуру еще на 200 градусов, либо их цивилизация останется кучей битых черепков. Вторая плавка должна была стать битвой за каждый градус.
Истерика Касима
— Сильнее! Рвите меха! — ревел Андрей, стараясь перекричать гул. Второй день плавки. Люди валились с ног. Воздух в Гуте можно было резать ножом — жара, пыль, вонь горелого масла. В топку летел уже не только уголь, но и старая мебель (из разобранных лачуг) и кости. Всё, что давало градус.
Наконец, печь взяла новый барьер. Ослепительно-белое сияние в глазке. Андрей видел: внутри тиглей масса
— Давай! — скомандовал Андрей.
Старик, собрав последние силы, ввел трубку в зев печи, чтобы набрать "набель" (первый комок стекла). Но в этот момент раздался сухой, страшный треск. Как выстрел. Один из тиглей — самый большой, набитый дробленой фриттой до краев — не выдержал термического удара. Шамот, вылепленный Цветой и Касимом, был хорош, но внутреннее напряжение при втором нагреве оказалось критическим. Дно тигля лопнуло. И раскаленное, вязкое стекло хлынуло не на трубку, а вниз. На под печи. Поток лавы растекся по камню, шипя и прожигая кирпич. Жидкое стекло добралось до колосников и капнуло в зольник, где горел уголь. Взметнулось пламя. Клубы ядовитого дыма вырвались наружу, прямо в лицо мастеру.
Касим отшвырнул трубку. Он завизжал. Не от ожога (огонь его не задел), а от ужаса. — Нет! Нет! — завопил он, срывая маску и падая на колени. Его крик был похож на вой безумца. — Шайтан! Иблис! Здесь нет Бога! Здесь живут демоны холода! — он бил кулаками по грязному полу. — Сирийские боги прокляли это место! Здесь нельзя варить! Земля мокрая! Воздух злой! Стекло ненавидит болото! Оно не хочет жить здесь! Он вскочил. Его единственный глаз вращался в орбите. — Пустите меня! Я хочу домой! К солнцу! В пески! Старик, потеряв разум от неудачи, рванул к выходу, расталкивая ошарашенных рабочих. — Бежать! Здесь смерть! Все взорвется!
Он выбежал во двор под холодный осенний дождь. Спотыкаясь, поскакал в сторону ворот. Куда угодно, лишь бы подальше от этого проклятого "Северного Ада". У ворот дежурила Зарина. Сарматка, зябко кутаясь в волчью шкуру, преградила ему путь. — Стой, дед, — она положила руку ему на плечо. — Куда собрался? — Уйди, ведьма! — завизжал Касим, пытаясь ударить её своими узловатыми кулачками. — Я не буду! Я раб, но я Мастер! Я не буду жечь свою душу! Он вцепился ей в волосы.
Зарина даже не поморщилась. Одним четким движением воина она заломила ему руку и сбила с ног, ткнув лицом в мокрую траву. — Тихо, — сказала она спокойно. — Истерику в поле оставь. — Пусти! — хрипел старик. Зарина вздернула его, как щенка. — Ты идешь в барак, мастер Касим. Ты выпьешь вина. И ляжешь спать. А завтра ты будешь варить. Или я привяжу тебя к наковальне. Она потащила его, упирающегося и рыдающего, обратно к жилым избам. Жестоко? Да. Но в этот момент в Зарине говорила не злость, а жалость. Если он уйдет в лес — он сдохнет за час. В бараке у него был шанс выжить.
Андрей смотрел им вслед из дверей дымящей Гуты. Печь шипела. Жидкое стекло застывало на полу уродливой коркой. Очередной провал. Но он не отчаялся. Он пнул остывающий тигель. — Уберите мусор, — сказал он поникшим рабочим. — Чистите под. Остужаем печь. Завтра попробуем третий. Стекло любит упорных. Или дурных. А мы — и то, и другое.