Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 17)

Технология Трубы

В центре двора чавкало. Звук был ритмичным, влажным и, если честно, непристойным. Андрей топтался босыми ногами в старом дырявом корыте, превращая глину, песок и воду в однородную серую массу. Его ноги, посиневшие от холода, уже не чувствовали температуры. Они стали просто инструментами — бетономешалкой на биоприводе.

Милада сидела на крыльце, держа в руках старый, поеденный молью шерстяной платок и нож. — Режь мельче, — командовал Андрей, не останавливаясь. — Как лапшу. По сантиметру.

Она с сомнением посмотрела на тряпку. В этом мире, где ткань ткали месяцами, а шерсть стригли раз в год, уничтожать вещь было кощунством. — Добрая шерсть еще... — проворчала она. — Можно было носки связать. А ты в грязь... — Это не грязь, Милада. Это композит.

Слово «композит» она пропустила мимо ушей, но нож послушно заскрипел по шерсти. — Кидай! — скомандовал Андрей.

Милада бросила горсть обрезков в корыто. Андрей добавил туда же рубленую солому из хлева. Он продолжил танец. Глина с чавканьем поглощала добавки. Это была примитивная, но эффективная инженерия. Глина при высыхании сжимается. Если она чистая — она треснет. Трещины пропустят дым и искры. Искра на соломенной крыше — и деревни нет. Шерсть и солома работали как арматура в бетоне. Они работали на растяжение, удерживая структуру.

— Готово, — выдохнул Андрей, выбираясь из корыта и пытаясь оттереть ноги пучком сухой травы. — Теперь скелет.

Он подошел к куче ивовых прутьев, которые нарезал утром. Они были гибкими, свежими. Прямо на земле он начал плести. Это напоминало огромную корзину без дна. Цилиндр диаметром сантиметров тридцать. Потом — расширяющийся конус (дымосборник), похожий на воронку.

Милада подошла ближе. В её глазах страх боролся с женским любопытством. — Это что за верша? — спросила она. — Рыбу ловить собрался? Так дна нет. — Рыбу мы потом поймаем. Этим мы будем ловить дым.

Андрей поднял плетеный каркас. — Смотри. Мы поставим этот «зонт» над твоим очагом. Широкой частью вниз. А узкую трубу выведем через крышу на улицу. Потом всё это обмажем той глиной с шерстью. Снаружи и внутри. Глина высохнет на прутьях, станет камнем. Огонь пойдет вверх, по трубе.

Вдова покачала головой, скрестив руки на груди. — Дурак ты, Андрий. Тепло — оно живое. Оно, как вода, растекается. Если ты сделаешь дыру в небе, тепло туда и улетит. Как птица. Останемся мы с холодной печкой и с дыркой в крыше. Зимой нас снегом засыплет.

Андрей вздохнул. Объяснять термодинамику и аэродинамику женщине V века было сложнее, чем защищать диссертацию. Ей нужны были образы. Простые, как топор.

— Милада, — он сел на корточки и прутиком нарисовал на земле схему. — Представь, что воздух — это вода. Только очень легкая. — Воздух пустой, — возразила она. — Нет. Вспомни, когда ты стоишь в реке. Течение толкает тебя? — Толкает. — Вот. Горячий воздух — он как пузырь в воде. Он всегда хочет всплыть. Он бежит вверх быстрее, чем холодный. Это называется тяга. Если мы дадим ему дорогу — трубу — он рванет туда, как конь в галоп. Он утащит за собой весь дым, всю черноту.

Он ткнул прутиком в землю. — Дым улетит. Да, и часть жара улетит. Ты права. Но! Он поднял палец. — Камни очага нагреются. Глиняная труба нагреется. Она будет горячей, Милада. И она будет греть дом, как огромный теплый камень. Но самое главное...

Андрей нашел плоский, тяжелый кусок сланца (или просто плоский булыжник), который присмотрел заранее. — Вот это. — Камень? — удивилась она. — Заслонка. Вьюшка. Он приложил камень к узкому горлу плетеной трубы. — Когда дрова прогорят и останутся только красные угли, которые не дымят... я закрою трубу этим камнем. Наглухо. Андрей посмотрел ей в глаза. — Путь наверх будет закрыт. Тепло попытается убежать в небо, но ударится в камень и останется в доме. И оно будет жить здесь до утра. Никакого сквозняка. Никакого дыма. Только чистый жар.

Милада молчала долго. Она переваривала услышанное. Образ «пойманного тепла», которое бьется в закрытую трубу и остается греть детей, зацепил её. — А если прутья загорятся внутри глины? — вдруг спросила она. Агроном мысленно поставил ей «пятерку» за инженерное мышление. — Они и сгорят, — кивнул он. — Там, где жар самый сильный. Но к тому моменту глина уже станет керамикой. Твердой, как черепок горшка. А прутья оставят внутри пустоты. Воздух в этих пустотах будет держать тепло еще лучше. Это... как мех у волка. Греет не шерсть, греет воздух между шерстинками.

Она посмотрела на корыто с глиной, на странную «корзину», на решительное лицо этого чужака. Ей было страшно. Ломать крышу — это безумие. Скоро зима. Если не получится, они замерзнут. Но потом она вспомнила утренний кашель дочери. Тот самый, со свистом.

Милада решительно вытерла руки о фартук. — Ладно, — сказала она глухо. — Ломай. Но если застудишь дом... я тебя сама этой вьюшкой пришибу, когда спать ляжешь. И не посмотрю, что ты мужик.

Андрей улыбнулся. Это была не улыбка "примака". Это была улыбка прораба, получившего подряд. — Неси лестницу, хозяйка. Будем делать дыру в небе.

Ожидание

Тишина в доме была страшнее дыма. Обычно изба жила: трещал огонь, шипела вода на камнях, гудел сквозняк. Теперь изба была мертвой. Очаг был вычищен до основания. На его месте возвышался монстр.

Глиняная конструкция, похожая на толстую, неуклюжую шею жирафа, уходила вверх, пронзая соломенную крышу. Андрей вымазал ее на славу — гладко, жирно, не жалея рук. В полумраке влажная глина блестела, как шкура земноводного.

В доме было холодно. Страшно холодно. На улице стоял ноябрьский «плюс один», переходящий в ночной минус. Но в избе, из-за огромной массы сырой, испаряющей влагу земли, царил промозглый склеп. Пар изо рта шел гуще, чем на улице.

— Третий день... — прошептала Милада. Она сидела на лавке, закутавшись во все шкуры и тряпки, которые были в доме. Дети — живой клубок под овчиной — жались к ней. Дочь кашляла, и каждый звук в холодном воздухе казался ударом молотка. Милада посмотрела на Андрея. В её взгляде больше не было надежды. Только глухая, животная ненависть матери, которая позволила чужаку заморозить своё гнездо. — Третий день мы мерзнем, примак. Дети синие. Если к вечеру не затопим... я эту твою бабу из глины развалю. И тебя вместе с ней.

Андрей не ответил. Он ходил вокруг печи, как шаман вокруг идола. Он ощупывал глину. Трогал швы. Поверхность подсохла и посветлела, стала твердой, как дерево. Но это было обманчиво. Внутри, в толще "сэндвича" из прутьев и самана, могла оставаться вода. Если он разведет большой огонь сейчас, вода закипит. Пар разорвет глину изнутри. Взрыв — и конструкция осядет грудой черепков. Если не разведет — глина промерзнет ночью. Вода превратится в лед, расширится, и печь покроется сетью трещин. Эффект тот же. Он балансировал на лезвии ножа.

— Еще немного, — хрипло сказал он. — Влагу отдала. Постучи. Он щелкнул ногтем по боку трубы. Раздался звонкий, сухой звук. Не глухое "бум", а почти керамическое "цок". — Слышишь? Звенит. Кости схватились.

Дверь распахнулась без стука. В избу ворвался клуб пара и запах дыма — нормального, человеческого дыма, которым пахло от одежды гостьи. На пороге стояла Забава. Соседка. Баба она была дородная, с красным, распаренным лицом. В руках она держала берестяной туесок. Пришла якобы соли попросить, а на деле — посмотреть на цирк.

Она оглядела холодную избу, синих детей и странную конструкцию посреди комнаты. И расхохоталась. Смех её был громким, обидным, заполняющим всё пространство.

— Ой, люди добрые! — вытирая слезы, выдохнула она. — Гляньте-ка! Милада себе идола поставила! Она подошла ближе, бесцеремонно тыча толстым пальцем в трубу. — Это что за срам? — Она обернулась к Андрею, ухмыляясь. — Это у тебя такой... стручок, примак? Решил хозяйке показать, какой ты великан, раз в штанах пусто?

Милада под шкурами напряглась, но промолчала. Ей было стыдно. Перед соседкой, перед родом. Она пустила в дом чужака, а он вместо тепла устроил посмешище.

Забава осмелела. Она постучала по трубе кулаком. Андрей вздрогнул. — Не трогай, — процедил он. — Ишь, какой грозный! — хохотнула соседка. — А то что? Рассыплется твой голем? Она серьезно посмотрела на Миладу. — Слушай, подруга. Вали ты это убожество. Ты ж погляди — дырка в крыше! Небо видно! Ты домового выпустила, дура! Счастье улетело, теперь только горе залетит. Очаг должен быть под крышей, чтоб дым дом обнимал, как отец детей. А ты ему горло перерезала.

Забава говорила уверенно. Она транслировала вековую мудрость: «Делай как деды, иначе сдохнешь». — Завтра мороз ударит, — добила она. — Приходи ко мне, Милада, с малыми. Пущу на пол переспать. А этого... — она кивнула на Андрея, — гони. Он порченый. Смертью от него несет. Неживое он лепит.

Андрей подошел к ней. Внутри у него всё дрожало от холода и ярости. Он был на грани. — Иди домой, Забава, — тихо сказал он. — А то что? Ударишь? Андрей посмотрел на её шею. Сальная, толстая складка. — А то я прокляну твой дым, — сказал он, используя то, что здесь понимали лучше всего — суеверие. Нейропластичность подкинула нужную интонацию: глухую, замогильную. — И он не будет уходить. Будет есть твои глаза вечно.

Забава поперхнулась. В глазах «примака» было что-то... волчье. Тот самый взгляд, от которого сбежал зверь в первую ночь. Она отступила, сплюнула через левое плечо. — Тьфу на тебя, колдун. Ишь, зенки вылупил! Она развернулась к двери. — Милада, опомнись! К ночи выгоняй! Иначе всей деревней придем, камнями закидаем!