Алевтина Варава – Скорбный дом Междуречья (страница 9)
Неинтересно!
Полина затрясла головой. Ничего, совершенно ничего тут ей не интересно! Она больше ни о чём не станет спрашивать. Она прекратит взаимодействовать с бредом. Ей нельзя оставлять в подсознании и тени того, что может вызвать желание задержаться на какой-то период.
Пушинка. Нужно сконцентрироваться на ней.
Она обязана вернуться к дочери. Ребёнка не могли забрать в детский дом, пока мать находится в больнице. Даже если ребёнка оставили одного. В конце концов, Полина же не перепилась до обморока. Её ударило током. Потому что коммунальщики запустили дом.
А если Пушинку не нашли? Если никто не вспомнил о том, что у пострадавшей был ребёнок?
Могла ли дочка продержаться неделю в запертой квартире?
Но кто сказал, что прошла именно неделя?
Домой, домой, домой.
Проснуться. Очнуться. Вырваться.
Никто не поможет дочке, кроме неё самой. Это долг.
Она родила ребёнка для того, чтобы сделать счастливым. Чтобы ни он, ни она никогда не были одинокими. Чтобы поддерживать и помогать. Ни ради подпитки магией и для последующей выгодной продажи, ни для того, чтобы считать расходы. В этом вывернутом наизнанку отвратительном мире всё не так. Полина вернётся домой, в нормальность.
Ей повезло, что тут, в этом сне, она осознаёт себя самой собой. А всё из-за любви к дочери. Чувства ответственности.
И она знает, как оборвать бред. Поставить в нём жирную точку.
И вернуться.
Полина оглядела свою комнату, изученную до мельчайших деталей. Всё мягкое. На кровати не было даже белья: в комнате всегда тепло, а войлочный матрас и выпуклость подушки каждый день чистил Крюг.
Но…
Полина прислушалась. Подошла к двери и затаила дыхание. Колокольчики послушков смолкли. В коридоре было тихо. Лечебница засыпала.
И она тоже не будет шуметь тут. Более никогда.
Умерев во сне, человек просыпается. Это всем известно.
Полина подошла к постели и, воровато оглядевшись, стащила с себя робу. Села, укрывшись одеянием как покрывалом.
— Господи, помоги мне очнуться, — зашептали губы.
И Полина завязала рукав с частью основания на шее. Легла на спину. А потом рывком, туго, до боли, затянула. И раньше, чем недостаток воздуха начал ощущаться, с трудом перекрутила свободный край рукава ещё раз и затянула второй, перекрёстный узел.
Прощай, безумный мир Междуречья.
В основании носа начал скапливаться жар, губы похолодели. Очертания пальмовой комнаты перед глазами смазались, наконец-то этот бред рушится!
Лоб и затылок наполняла тяжесть.
Сейчас Полина очнётся, и Пушинка снова будет рядом…
Глава 6
Интенсивная терапия
Голова была тяжёлой, словно с похмелья. Или в разгар простуды. В пользу второго говорила и боль в горле. Только шея горела ещё и снаружи, как будто Полина её обожгла.
С трудом приоткрыв глаза, она застонала, потому что первым делом увидела пальмовые волокна на белом потолке над кроватью.
Попыталась вскинуть руки и поняла, что они закреплены ремнями.
В довершение всего Полина была совершенно голой.
— Попросил сохранить часть последствий вашего порыва, — услышала она ненавистный голос золотого призрака, невозмутимо и бесстыдно взиравшего на неё. — А то как-то неверно выходит: отрицать магию, но пользоваться её плодами. Благодарствую, барышня! Честь по чести, не слушал меня Найсингел, велел продолжать, как условились. Но вы очень вовремя подсуетились.
— Где я? — прохрипела Полина, и в горле отдалась скребущая боль.
— В подвальных палатах. Некоторое время проведёте тут. А далее поглядим, какие плоды даст корректировка методики воздействия.
— Оставьте меня в покое…
— Ну вот: а они твердят что-то о логических разъяснениях, — картинно закатил глаза призрак. — Доверились бы столетнему опыту эманации Вольфганга Пэя и потеряли бы куда меньше времени. Вас, барышня, нельзя оставить в покое, — напомнил он. — От вас зависит судьба целой семьи.
— Тебя нет.
— Это как вам будет угодно покамест.
Полина уставилась в ненавистный потолок из волокон. Какая разница, что на ней нет одежды, если всё это — только бред? Какая разница, что сделает призрак, порождение безумной фантазии?
Вольфганг Пэй позвал некоего Бинаруса, оказавшегося послушком: трёхглазый карлик отделился от стены вместе с деревянным подносом. Там лежали…
Полина содрогнулась. Шприцы! Но не нормальные, аптечные, а словно бы пожаловавшие из ретрокино: железные, с металлическими поршнями и толстой многоразовой иглой.
Обнажённое тело Полины прошиб липкий неприятный пот. Лоб взмок.
— Что это? — просипела пленница, вжимаясь в жёсткую койку.
— Эмоции, — охотно разъяснило привидение. — Концентраты эмоций. Мы введём вам один, и соответствующее чувство вас захлестнёт. Потом, обыкновенно, всплывают воспоминания, связанные с моментами, когда вы эту эмоцию испытывали в прошлом. Концентраты сильные. Некоторым пациентам подобная терапия помогает вспомнить реальность такой, каковой она была. А порою даже и отыскать причину помешательства. Для начала мы введём вам приятную эмоцию, немного. Чтобы вы привыкли. Поняли, как это работает.
— Тебя… тебя не…
Полину била дрожь. Из её положения было плохо видно, как суетится послушок, поднимая из пола столик для подноса, как он его ставит и берётся своими лягушачьими лапками за жуткое орудие.
Оно вызывало едва ли не паническую атаку.
Полина ненавидела врачей и уколы как-то даже нездорово. Девочкой она сбегала с медосмотров, будто там ждали средневековые пытки, а взрослой — обходила стороной врачей, предпочитая перетерпеть что-то, пока оно не пройдёт само. Пушинку Полина в поликлинику прилежно водила, но всякий раз чувствовала себя предателем.
Это просто сон. Этого не происходит на самом деле. Подсознание нарочно соткало этот кошмар, потому что она боится…
Сероватый карлик засеменил к койке со своим экзекуторским шприцем. Полина подалась вправо, к стене, натянув ремни. На её глазах выступили слёзы.
Послушок прижал палец к коже на руке, в сгибе локтя. Похожий на рифлёную палочку палец этот оказался влажным и холодным. Полина попыталась начать дёргаться, чтобы пытка не состоялась, но вышло, что она может шевелить всем, кроме словно бы окаменевшей руки, к полной неподвижности которой было приковано остальное тело.
Вскинув голову так, что все жилы на шее натянулись, Полина с бессильным отчаянием уставилась на то, как толстая, полая внутри игла упирается в кожу, давит… Разрывает ткань с ужасной болью, пускающей по телу волну тошноты и слабости.
То, что впрыскивали ей в вену, было горячим и жгучим. Оно распространялось внутри, словно огненная зудящая волна.
Из груди вырвался дикий, почти животный крик, и вдруг оборвался на выдохе, потому что всё существо Полины захлестнула безмерная, рвущаяся наружу…
Лёгкость и счастье так распирали тело, что Полине показалось, будто она проваливается в ставшую вдруг такой удобной койку. Веки опустились.
Перед мысленным взором воскресло улыбающееся личико дочери. Пушинка бежала навстречу по сугробам подпрыгивая. Она смеялась, то и дело запрокидывая голову и пытаясь поймать ртом падающие снежинки. Тёплый дутый комбинезон делал девочку похожей на крохотного космонавта в розовом скафандре.
Пушинка. Её постоянный растущий комочек счастья! Как же здорово, что она у неё есть…
Была.
Осознание оказалось подобно ушату ледяной воды, вырвавшему Полину из воспоминания и вернувшему во мрак реальности. Точнее, её бредового состояния.
Никаких сугробов, никакой дочери рядом не было. Только твёрдая койка с кандалами, покрывшееся гусиной кожей обнажённое тело и давящая на грудь безысходность.
— Что вы вспомнили? — почти без интереса полюбопытствовал призрак.
— Дочку, — сдавленно прошептала Полина и почувствовала, что слёзы жгут уголки глаз.
— Ожидаемо, — прокомментировал Вольфганг Пэй. — Приятные воспоминания у помешанных редко бывают связаны с реальностью, а если и бывают — то всплывает что-то обыденное и малозначимое. Итак, с методикой вы познакомились. Сейчас Бинарус впрыснет вам двойную дозу гнева. Посмотрим, что из этого выйдет.
Призрак подался назад и начал просачиваться сквозь стену.
— Куда вы⁈ — в паническом ужасе выкрикнула Полина.