Алевтина Варава – Скорбный дом Междуречья (страница 10)

— Расска́жите о результатах Бинарусу. Он потом решит, что стоит упоминать в анамнезе…

Зелёный карлик завозился с подносом. Радость улеглась, и от пережитого осталась только ноющая боль в руке и тоска, которая сменила счастье из-за воспоминания о дочери.

«Если они будут мучать меня, я проснусь», — попробовала убедить себя Полина.

Искусственное счастье всё отчётливее трансформировалась в горечь и страх.

Перспектива испытать это ещё раз снова сделала тело липким и влажным.

Бинарус приблизился, и рука окаменела. Полина хотела зажмуриться, чтобы не видеть, как огромная игла дырявит кожу, но не смогла ни смежить веки, ни отвернуться: впилась полным ужаса взглядом в сгиб руки.

Боль. Жжение ползёт по венам. Стон сотрясает горло.

И Полину наполняет безудержный, бешеный гнев.

Она яростно рванула ремни, сдирая кожу на запястьях. Скрипнула зубами, кажется, надломив край одного из них: во рту появилась твёрдое крошево. Перед глазами всё поплыло.

Она увидела так ясно, будто это происходило прямо сейчас: лето, Пушинка катит на своём первом трёхколёсном велосипеде по пешеходной дорожке вдоль дома и смеётся. И вдруг мальчишка лет семи подбегает и с силой толкает её на ходу. Девочка слетает на асфальт, сдирая кожу на коленях, боку, левом локте, ударяется головой о бордюр. Полина, стоявшая поодаль с фотоаппаратом, выкрикивает ругательство на ходу и несётся к ревущей навзрыд дочери. В ней бушует яростный гнев, желание оторвать голову малолетнему уроду. Кажется, она могла бы его убить, если бы сорванец не убежал.

Пушинка хромала целую неделю, у неё остались шрамы на ноге, а в больнице диагностировали сотрясение мозга. Полина была рядом, но ничего не смогла сделать, чтобы помешать подлой расправе, которая могла закончиться ещё хуже!

Пушинка больше не садилась на свой велосипед тем летом. А первое время боялась других детей.

Гнев… отступал. Воспоминание смазывалось.

Прикованная к койке Полина тяжело дышала. Отхлынувшая поначалу ярость вспыхнула с новой силой: зачем они делают с ней всё это⁈

— Что припомнилось барышне? — как-то вымученно, словно бы со страхом, спросил треклятый карлик.

— Иди в жопу! — просвистела она.

— Если барышня не расскажет, придётся капнуть ей на язык Горькой правды, — предупредил карлик с ещё бо́льшим испугом, будто это в него тыкали иглами и его грозили накачать колдовскими психотропами.

Полина впилась в мучителя полным ненависти взглядом. Он смотрел выжидательно. Пальцы безостановочно теребили складку на животе. Кожа послушка была покрыта пятнами, как у жабы.

Не получив своего ответа, карлик, ссутулив плечи, просеменил к подносу, взял какую-то склянку, открутил крышку со стеклянной пипеткой и, набрав невесть чего, поковылял к койке Полины.

А потом подался вверх, словно его ножки, невидные из такого положения пленнице, удлинились. Вот уже монстрик оказался над ней: отвратный, мерзкий, пахнущий терпким, тошнотворным потом.

Полина крепко стиснула зубы.

Но палец послушка притронулся к подбородку. Второй рукой Бинарус взялся за Полинины волосы и потянул голову чуть вбок. Рот сам собой приоткрылся, потому что нижняя челюсть окаменела, словно бы прибитая к воздуху там, где была в момент тычка.

Послушок сунул пипетку в щель, и рот Полины наполнила ядовитая горечь.

— Что вспомнила барышня? — повторил Бинарус свой вопрос, усыхая вниз и отходя от койки.

— Как дочку чуть не покалечил сраный ублюдочный пацан, которого надо с девятого этажа сбросить, — почему-то выдал словно бы немеющий язык Полины то, что крутилось у неё в голове вместе с лавиной ругательств в адрес зелёного уродца.

Горечь не уходила. Мучительно хотелось убрать её.

— Барышня сможет почистить зубы после процедур, — словно бы с облегчением уведомил Бинарус. — Сегодня у нас ещё одна инъекция.

А потом всё повторилось вновь, и страх от приближения иглы к истерзанной вене только усилился.

На этот раз Полину переполнил животный ужас, от которого словно бы зашевелились и связались в узел внизу живота кишки. Ей вспомнилось, как в очереди за продуктами взволнованные женщины за её спиной заговорили о том, что только что около детского сада машина насмерть сбила маленькую девочку, удравшую от воспитательницы.

Это была не Пушинка. Но пока Полина не удостоверилась в этом, она едва не рухнула на пол магазина. И с тех пор не водила дочку в детский садик. Сменила работу, выполняя заказы на дому. Полностью перестроила их жизнь.

Страх отступил, принеся безмерное облегчение. Это просто морок дурацких уколов. Пушинка в порядке.

…если не умирает от голода в закрытой квартире совсем одна…

Хотелось сжаться в комок и загородить лицо руками. Хотелось, чтобы стало темно. И пусто, как у неё внутри.

— Как я подумала, что дочь сбила машина! — просипела Полина, не дожидаясь вопроса. — Теперь свали уже!

Послушок с явным облегчением кивнул, вдвинул свой поднос в стену вместе с тумбой и принялся Полину отвязывать. А потом даже принёс мягкий, похожий на резиновый, стакан воды и такую же пиалочку с зубным порошком и марлевым напальчником.

Горечь во рту была настолько невыносимой, что Полина приняла подношение. Но воду выплюнула не в выросший из пола таз, а за кровать в угол.

Послушок ничего не сказал, только уставился на лужу, которая сама собой испарилась.

— Отдыхайте. Через час будет обед, — повеселевшим голосом прокуковал он и нырнул в стену.

С того дня экзекуции стали регулярными, а Вольфганг Пэй больше не заглядывал. Полину не выпускали из комнаты, в которой не было даже двери. Ей не давали одежды. Пища, которую приносил Бинарус, походила на разноцветные супы-пюре, и её приходилось пить прямо из мягких тарелок.

Скучно Полине не было. В свободное от мучительных процедур и сна (скорее всего, в последнем приёме пищи каждого дня было что-то снотворное, потому что спала Полина регулярно и долго) время, она заново переживала всё то, что всколыхивали внутри концентраты эмоций. Воспоминания тянули за собой вереницы событий. Почти все они касались дочери. Хотя, например, стыд окунул Полину в детство, когда она споткнулась, упала в лужу и была вынуждена идти два квартала домой в мокром и липнущем к ногам платье, а обида — в тот день, когда у Полины украли кошелёк с деньгами.

Больше она на Горечь правды не нарывалась — цедила мучителю резюме воспоминания сквозь стиснутые зубы, мечтая, чтобы он провалился сквозь пол.

Ничего не менялось. Почему эти придурки не замечают очевидного? Вся их хвалёная колдовская медицина только подтверждает раз за разом, что Полина не отсюда! Казалось бы, пора задуматься! Провести расследование.

Она даже подготовила что-то вроде обращения к Вольфгангу Пэю на момент, когда он соизволит пожаловать: не напоминать про старика, но хотя бы озвучить, что кто-то из врагов князя мог действительно вырвать её из другого мира, чтобы того обезвредить. Эта версия, увы, оставалась равносильной той, по которой Полина просто бредит. В конце концов, она поняла, что может воспринимать чужой язык своим из-за такого же морока, какой заставляет всех тут видеть её Эднарой д'Эмсо.

Вольфганг Пэй не появлялся. Девять дней Полину регулярно пытали концентратами эмоции. В какой-то из разов она, желая задеть ненавистного Бинаруса, попросила прекратить делать вид, что тому страшно и неприятно колоть ей эту дрянь.

— Если ты думаешь, что я проникнусь к тебе симпатией… — с брезгливостью начала она, — то ты сильно ошибаешься. Ты — палач и тварь. Можешь вволю потешаться своими делами, а не дрожать тут, думая этим мне понравиться!

— Если барышня вспомнит что-то настоящее, и то будет связано с делами её отца, Бинаруса вышлют из Скорбного дома в долину, где он окаменеет, — тихо сказал послушок.

Полина застыла. Едкая ненависть к карлику отступила.

— Тогда почему ты делаешь это? — дрогнувшим голосом спросила она. — Почему не занимаешься уборкой коридоров или подачей ужинов?

— У Бинаруса восемь детей, барышня. За ассистирование во время курса вашего лечения им может быть позволено остаться в замке. Иначе они будут высланы и окаменеют, как сорок три малыша, рождённых женой Бинаруса прежде.

Полина сглотнула вставший в горле ком.

— Не бойся, — наконец сказала она совсем другим тоном. — Я точно не вспомню ничего лишнего. Я не так долго общалась с отцом Эдны. Если что-то вызовет ассоциацию с той ночью, я постараюсь сформулировать это так, чтобы не было необходимости… — она помедлила, но всё-таки сказала: — от тебя избавляться. Прости. Я не хочу навредить твоим детям.

— Спасибо, барышня, — грустно сказал гном. — Только настоящее воспоминание обязательно потрясёт вас. И вы не сможете подбирать слова. Никто не может. Надеюсь, это будет не что-то запретное.

— Не парься, малыш. У меня, правда, не может быть настоящих воспоминаний о князе, а то единственное, которое, видимо, нельзя говорить, уже потрясло меня достаточно, и теперь я могу рассказать о нём спокойно, только мне пригрозили за то вырезать язык, — пошутила она.

Карлик снова вздохнул.

Он вовсе не прекратил бояться, задавая свой дежурный вопрос после того, как Полина выныривала из очередного воспоминания.

После этого разговора необходимость привязывать её ушла. Полина сама давала руку послушку, стискивая зубы. Она научилась смотреть в другую сторону.