Алессандра де Амальфи – Потомок седьмой богини (страница 8)

Если бы мне подмигнул кто-то другой, я бы, вероятно, без раздумий лишил его глаза – фамильярность по отношению к Верховному была недопустима. Однако что-то в его словах заставило меня сдержаться. Тонкая нить неприязни, ведущая с вершины стены до тронного зала, едва не ускользнула, но я успел вцепиться в нее обеими руками, впечатывая в память имя стражника и его лицо. Благоговейный восторг тэлфордского народа перед правителем лишал надежды узнать что-то из темных моментов его прошлого, но Тобиас, обиженный воин, отдавший королю все, а в ответ получивший лишь шрамы, возвращал мне злорадное предвкушение неожиданных открытий.

В приличном обществе сплетников осуждали, стараясь не поднимать важные и личные темы в их присутствии, но я обожал их всей тьмой своей души. Содержание слуха не имело значения – реакция на него говорила о человеке в сотни раз больше. Не сосчитать, скольких богачей я заставил удвоить прописанное в контракте жалование, потому что те ненавязчиво путали двери своих покоев со спальнями чужих жен. Впрочем, не все из них действительно этим занимались. Страх того, что подобное мнение разойдется в народе, а отрицание лишь усугубит ситуацию, работал даже лучше, чем истинное нежелание попасться. Больше всего их пугали разъяренные мужья, на чью собственность они посягали. Неверность женам их при этом беспокоила мало.

Солнце спряталось за бесконечностью волн, и розовые оттенки, ласково окрашивающие небо, вскоре обратились холодными фиолетовыми мазками. Люди, как мотыльки, стягивались к разбросанным по городу кострам, а воздух на стене резко приобрел неприветливые морозные нотки, что показалось странным в начале лета, но легко объяснялось близостью океана. В замке, за одним из выходящих на запад витражных окон, вдруг вспыхнул свет.

– Кажется, вам пора, ваше сиятельство, – крикнул Тобиас, от которого я, в раздумьях разгуливая по стене, успел оторваться. – Представление вот-вот начнется.

– Увидимся, настырный, – ответил я, оглянувшись.

Не понимая, в какую из комнат надо попасть и как выглядит большинство из них, я перенесся в холл на первом этаже. Не знаю, удачей ли было то, что торжество расположилось именно там, но возник я прямо посреди наспех возведенной сцены в окружении ослепительно ярких декораций.

– Ваше появление всегда обязано быть эффектным?

Голос короля прозвучал откуда-то сбоку, и, прежде чем обратить к нему взгляд, я неторопливым движением откинул волосы за спину и заправил их за уши. Я так хотел указать ему на свое превосходство, все еще злясь за инцидент на заседании совета и, разумеется, то, что он сотворил в мире, откуда я родом, что мысль об унизительно пыльном сюртуке заставляла крепко сжимать челюсти.

– А вы предпочли бы упрятать меня в подземной лаборатории, скрыв от чужих глаз? – прищурившись, задал ответный вопрос я. – Ах да, совсем забыл! Никакой лаборатории вы мне так и не предоставили.

Король усмехнулся, отсутствием раздражения лишь больше меня раззадорив. Он проследовал к единственному ряду для зрителей, но садиться не стал – остановился около стульев, что стояли в самой середине, и приглашающим жестом указал на один из них.

– Всему свое время, – произнес он, чуть пожав плечами. – Поверьте, я отношусь к вам с безмерным уважением и благодарностью за то, что вы откликнулись на мою просьбу. Прошу, присаживайтесь.

Спускаясь со сцены, я обратил внимание, как пристально за мной наблюдали: актеры, выглядывающие из-за штор, гости короля, упивающиеся возможностью находиться с ним в одной комнате, и даже прислуга, разносящая игристое вино. Одна из девушек застыла как раз у подножия помоста, и я, схватив с подноса два продолговатых бокала – в целях экономии их наполняли лишь наполовину, – перелил содержимое одного во второй, после чего отдал пустой сосуд служанке. Звон стекла о железо подноса вернул ее к реальности, и она тут же ринулась обслуживать прочих гостей.

Опустившись на предложенный стул, я не спешил отвечать королю, вместо этого сосредоточившись на содержимом бокала. Аромат вина оказался чудесным – свежим и сладковатым, будто летний ветер, ранним утром потревоживший усыпанную цветами поляну. Пузырьки прокатывались по языку, чуть покалывая, а сливочное послевкусие нежно согревало возникшую после напитка прохладу. Я оказался приятно удивлен местной винодельней и мысленно пообещал себе с особым пристрастием исследовать погреб замка.

Король сел рядом. Его нога плотно прижалась к моей: Фабиан обладал весьма внушительной фигурой, в то время как скромные стулья, выставленные ровной шеренгой напротив сцены, совсем не предназначались для людей таких размеров. Бежевые брюки из темно-коричневого льна – местный зной заставлял жалеть, что у меня не было таких же, – оказались достаточно тонкими, чтобы я содрогнулся, ощутив тепло кожи виновника торжества.

– Мне не следовало так разговаривать с вами, – понизив голос и наклонившись к моему уху, произнес он.

Я вскинул бровь, сделав самое саркастичное выражение лица, на какое был способен.

– Неужели?

– Меня мучают головные боли, – признался он так тихо, что его шепот пощекотал мое ухо. Я с трудом сумел сдержаться, чтобы не дернуться и не оскорбить щедрого правителя. – Порой из-за них теряю всякий контроль.

Я гулко сглотнул, но поднял бокал, делая вид, что причиной тому был игристый напиток.

– Быть может, в честь праздника я решу для вас эту проблему.

Король кивнул и, удовлетворенный достигнутой целью, выпрямился, обратив взор к сцене. Гости принялись рассаживаться, и места`, что они занимали, крайне красноречиво повествовали об их близости к короне. Богатейший из герцогов, о чем кричал его покрытый камнями и золотом наряд, расположился слева от властителя островов, и до самого конца представления горделивая улыбка ни на мгновение не сходила с его лица. Казначей сел чуть поодаль – на четвертый стул от короля, а приезжие купцы, чьи загорелые лица не отмылись после дня на ярмарке, расселись по краям ряда.

Свет стал постепенно затухать, концентрируясь вокруг сцены. Заиграла музыка – тревожная, дребезжащая, пробирающаяся под кожу и холодными когтями впивающаяся в вены, но оттого лишь более завораживающая. Игра актеров впечатляла чуть меньше, но порадовала проработкой сценария. Представление, преподнесенное королю в качестве подарка, состояло из небольших историй, повествовавших о том, что сделал каждый из Семерых, чтобы люди заклеймили их богами.

Труппа не могла и вообразить, что играет в обители потомка одного из них.

Первой жительницей божественного города стала Редрами – воительница, объединившая вокруг себя тех, кто никогда и не помыслил бы драться плечом к плечу. Желание девушки отомстить захватчикам, разорившим ее деревню, было столь велико, что, вселяя в души безоговорочную веру в победу, заряжало любого на ее пути. На помощь ей подоспел даже король, некогда владевший захваченными землями, но не сумевший их защитить. В той битве Редрами удалось не просто совершить возмездие, но и голыми руками задушить виверну – из-за неудачного костюма этот момент в спектакле был, пожалуй, слабейшим. Девушке с алыми волосами и двуручным топором по сей день молились в моменты страха и триумфа.

Второй сюжет посвятили богу любви – очевидному фавориту Вивиан и всех прочих дам. Исполнитель роли Лейфта отличался поразительным сходством со своим прототипом: те же светлые волосы, крепкое тело и изящное лицо, украшенное золотыми узорами. Юноша принес себя в жертву, пытаясь защитить любимую, хоть та и упорно не отвечала ему взаимностью. Впрочем, его поступок не остался незамеченным: возлюбленная будущего бога раскаялась, что отвергла столь прекрасного человека, и, став жрицей, принялась петь о его подвиге в каждом храме, что ей удавалось посетить. Вскоре имя Лейфта было на устах у каждого, и люди, прослышав об обычае того украшать себя золотом, проявили недюжинный интерес к прежде непопулярному металлу.

– Разве не чудесно? – вздохнул герцог. Может, он и не питал искренних чувств к Лейфту, но без золотых украшений не делал и шага. – Какая история!

– Не согласен, – холодно отозвался король. – На его месте я не стал бы лишать себя жизни из-за призрачной надежды на чью-то любовь.

Если бы не безразличный тон, я бы решил, что спектакль заворожил Фабиана, сумев впечатлить искушенного зрителя. Однако взгляд, который он не спускал со сцены, не изобиловал эмоциями, и я так и не сумел понять, солгал ли король.

– А как же завет Лейфта: «Любви ради преодолевай, и за это воздастся тебе»? – ухмыльнувшись, процитировал я Семиглавие. – «Не жечь мосты, а строить их сердцам, что ищут путь друг к другу».

Но король решил ответить цитатой из другой части Семиглавия – о Редрами:

– Я предпочитаю «бороться, пока не сгинешь, – и восстать». От Лейфта я пока далек.

Что ж, если любовь прежде не касалась его сердца, вскоре это, к сожалению, навсегда изменится.

Третьим в Эмеррейн вошел Коддар – ныне бог правосудия, при жизни – судья в небольшом городке на востоке Большой земли. Облик мальчишки, едва не сбившего меня с ног из-за закрывающих взор бинтов, наконец-то обрел смысл. При встрече мысль о том, что он пытался воплотить в жизнь образ самого беспристрастного из вершителей судеб, не мелькнула даже на задворках разума. Коддару были безразличны титулы и богатства подсудимых, но их деяния он никогда не упускал из внимания. Законы в те годы были весьма своеобразны – например, за самоудовлетворение на Востоке полагалась казнь через повешение, – и все же страсть, с которой Коддар следил за соблюдением правил, не осталась незамеченной богами.