Алесь Куламеса – Быть рядом (страница 29)

Цмок выполз на дорогу и остановился, дымя ноздрями. До шляхтича ему оставалось всего несколько шагов, но болотный гад не решался их сделать. Он ворочал головой туда-сюда, будто высматривал ловушку.

Хозяин с трудом повернул голову, посмотрел мне в глаза и чуть заметно кивнул.

Я задержал дыхание, уловил момент между ударами сердца и выстрелил. По округе, срывая птиц с деревьев, прокатился грохот.

Пуля угодила цмоку прямо в шею, вырвав здоровенный кусок мяса. Тварь завыла, начала метаться, вырывая лапами куски мха и заливая всё вокруг чёрной кровью.

Потом передние лапы цмока подкосились и он, протяжно завыв, рухнул на дорогу. Я подскочил и тремя ударами бердыша перерубил ему шею.

В тот же миг тучи над болотом разошлись, и красное вечернее солнце выжгло туман.

Мой господин вытер с лица кровь цмока, снова посмотрел на меня, улыбнулся.

И обмяк. Умер.

А я опустился рядом и долго сидел так, ничего не делая.

Потом, когда солнце село, погрузил тело господина на лошадь, к себе в седло привязал голову цмока с обрубком шеи и двинулся в деревню. Ехал долго — будто путь от селения до болота вырос втрое.

Хлопы обрадовались несказанно. Они нацепили голову цмока на шест, воткнули его у колодца и устроили пляски.

Я не танцевал — готовил господина к погребению: обмывал и переодевал. Когда закончил, уже светало.

Солнце ещё не добралось до зенита, когда из ближайшего села прибыл батюшка. Он отпел хозяина, и мы схоронили его на деревенском погосте, под высокой берёзой. Надо было бы отвезти господина на родной хутор-застенок, да тот два года тому назад сожгли крымчаки.

После похорон солтыс придержал меня за рукав:

— Это… Мы ж о цене не столковались.

— И что?

— Шляхтича схоронили, — зачастил солтыс, — всё справили, как следует. Попа вызвали, гроб я хороший дал. Поминки даже организовал. Даже службу заказал — отпоют шляхтича, помолятся за упокой. Ты не волнуйся, отработают на все деньги, я договорился. Будет ему на том свете хорошо и покойно. Примет его пан Бог, как родного примет!

— Чего ты хочешь?

Управляющий вздрогнул, растерялся, но тут же делано вздохнул, опустил плечи:

— Поиздержался я, понимаешь? Оставишь мне коня хозяйского, чтоб убытки покрыть? Ты не думай, я с животиной всегда добрый, не обижу. Или пищаль оставь — хорошее оружие в хозяйстве пригодится. А тебе одному всё одно много будет. Ну, согласный?

— Забирай. Моего коня и мою пищаль.

Управляющий скривился, но хлопнул всё же по плечу, разразился длинной благодарностью. Я скинул его руку и пошёл к деревенским, которые уже выставили столы посреди улицы и поминали моего господина.

У колодца, на самом видном месте, торчала голова цмока. Вокруг уже роились мухи.

Деревенские предлагали мне остаться. Обещали невесту сыскать, всем миром, толокой, хату поставить. Но остаться — означало платить за землю, воду, сенокосы и даже за право придти в церковь. И платить всё тому же болтливому солтысу.

А, самое главное, кому я один, без хозяина, нужен?

Я подался в Запрожскую Сечь. Побывал в Москве. Послужил в Пруссии.

Со дня гибели моего господина минуло почти два года, но и сейчас почти каждую ночь я вижу болото, поверженного цмока и улыбку моего хозяина.

В Новогрудке я опять искал работу — боевой хлоп, умеющий обращаться с саблей и бердышом, может пригодиться многим. Шинок же — самое лучше место для поиска таких людей.

Так я и оказался в корчме возле торговой площади.

И услышал рассказ деда.

Теперь, благодаря этому старику, я, наконец, могу как на духу, как на исповеди, сказать то, что всё это время жило в душе.

Я, Ясь Вяличка, человек застенкового шляхтича Адама Хадкевича, хоть сейчас, хоть через тысячу лет, перед людьми и перед Богом, под присягой и под пыткой, готов сказать и повторить сколько угодно раз: я не жалею.

Может, я ошибся. Может, я должен был хотя бы попробовать спасти жизнь хозяину или облегчить его страдания. Может и так. Но я сделал то, что сделал.

И рассказ деда в шинке говорит мне, что в людской памяти мой хозяин остался тем, кем хотел.

Победителем.

Люди на болоте

— Значит, — председатель заглянул в направление, уточняя имя, — Олег Соболев, ты в наш колхоз на практику? Так?

По-русски он говорил очень чисто, без грубого местного акцента. Единственным, что выдавало в этом пожилом мужчине уроженца БССР, была необычная, воздушная мягкость речи.

— Да, Рыгор Наумович, — ответил юноша. — Второй курс закончил и вот…

— Ты не стой, присаживайся, — председатель указал на стул по другую сторону стола. — Второй курс, значит? Что-то староват ты для второго курса, студент.

Олег слегка улыбнулся — многие так говорили:

— Так я после армии. Отслужил и поступил на географический.

— Понятно, — кивнул председатель. — А с чем к нам?

— Ну, как же? — удивился студент. — Полесье — это ж самый болотистый край во всём Союзе. Где ж, как не здесь их изучать? У меня курсовая будет, вот я и приехал материал собрать.

Услышав про изучение, председатель сдвинул кустистые брови и заёрзал на стуле. Олег заметил это, но виду не подал — мало ли отчего человек нахмуриться может. Вдруг у него старая рана заболела?

— Значит, изучать…, — протянул Рыгор Наумович. — А почему у нас? Ну, почему в нашей деревне?

В его голосе Олегу почудилось волнение. Странное, непонятное. Необоснованное. Тем не менее, студент ответил:

— Да я как-то не выбирал. Куда направили, туда и поехал. Лишь бы на Полесье.

— Не выбирал, говоришь? — лицо председателя немного посветлело.

— Ну да, — подтвердил студент, — в деканате связались с облисполкомом, а они к вам направили.

— Слушай, — неожиданно подался к нему Рыгор Наумович, — а давай я тебя в другой колхоз переведу. У нас-то что — всего-то три десятка домов в деревне. А там — три деревни больших, в одной даже клуб есть, танцы проводят, кино, значит, по выходным крутят. Давай я тебя туда переведу?

Олег, удивлённый напором председателя, поскрёб затылок и ответил:

— В деканате не поймут. Раз сюда направили, значит тут и надо быть.

Председатель откинулся на спинку стула, потёр небритый подбородок, потом выдохнул и поднялся:

— Ну ладно, студент, как хочешь. Пойдём, определю тебя на постой.

Юноша взял тяжёлый рюкзак и двинулся вслед за Рыгором Наумовичем. На крыльце тот остановился, достал кисет с махоркой, бумагу и ловко свернул самокрутку.

— Будешь?

Олег помотал головой, отказываясь — даже в армии он не закурил.

Председатель затянулся, довольно жмурясь, и спустился с крыльца. Олег последовал за ним.

— Поселим тебя у деда Антося, — говорил Рыгор Наумович, пока они шли, утопая в мягкой белой пыли широкой улицы. — Живёт он бобылём, старуху евоную в войну каратели расстреляли, пока он партизанил. Так он с тех пор и не женился.

Олег рассеяно слушал, время от времени поправляя лямки рюкзака.

— Дед Антось — человек у нас легендарный, — продолжал Рыгор Наумович. — Он почти всю жизнь под ружьём провёл. В девятьсот пятом с японцами воевал, в Первую мировую, значит, с немцами. В гражданскую беляков да поляков бил. Потом — уже в партизанах — карателей по лесам отстреливал да поезда взрывал. Наград у него — на всю деревню хватит. Восемьдесят лет старику, а он бодряк бодряком.

Они подошли к слегка покосившейся хате с маленькими окнами, низкой дверью и без крыльца.

— Предлагал я деду поставить новый сруб, — извиняющимся тоном пояснил Рыгор Наумович, заметив, как Олег разглядывает дом, — только старик против. Говорит, мол, хаты молодым нужны. Может, и прав он.

Председатель постучал в дверь: